Елена Жамбалова. И небо тебя прощает

Чем это интересно

В июле не стало молодой бурятской поэтессы Елены Жамбаловой – на малой родине ее сравнивают с Мариной Цветаевой с точки зрения темперамента, стихийности ее лирики и сложности личности. Финалистка премии «Лицей», она была замечена журналом «Знамя» еще в 2017 году, но ее книгу она так и не выпустила. Ее стихи приходили к читателю через небольшие подборки в «Журнальном зале», через соцсети, благодаря «сарафанному радио», иногда текст имел несколько вариаций. Непростая жизнь Елены Жамбаловой, матери четверых детей, работавшей то на продаже мобильных телефонов, то консультантом по использованию техники для пожилых, открывала мало возможностей для профессиональных амбиций. Некоторые коллеги считают, что это и привело к трагедии. В качестве отличительных черт поэтики Жамбаловой можно назвать очень своеобразно адаптированный национальный фольклор, предельную искренность, дихотомическую картину мира, в которой словно бы сражаются в невидимом поединке силы света и тьмы, пока человек, ставший их игрушкой, взывает о помощи. Есть в этой поэзии мотив, о котором надо сказать особо. Иногда кажется, что лирическая героиня спускается на самое дно жизни, то дно, на котором уже нет поэзии. Но в действительности в этом как бы падении обретается нечто большее, чем поэзия, - близкая к святости подлинность. Мы предлагаем читателю часть ее неопубликованного наследия, написанного в разные годы.

Справка об авторе

Елена Жамбалова родилась в 1986 г. в поселке Балахта Красноярского края.  Окончила филологический факультет Бурятского государственного университета. Публиковалась в журналах «Байкал», «Сибирские огни», «Знамя», «Новая Юность», «Огни Кузбасса», в «Литературной газете». Мать четверых детей. Лауреат премии «Лицей» (2018). Сменила несколько видов деятельности – консультант по услугам сотовой связи для пожилых людей, менеджер-продавец, в 2021 г. организовала в Бурятии школу поэзии «ENTER». Также автор эссе.

***

И вдруг обретаешь силу. И сила твоя огромна,

Как будто не сердце вовсе, а птица о рёбра в кровь.

Как будто стада по склонам несутся угрозой тёмной,

И рвут, и терзают в клочья и ненависть, и любовь.

И профиль твой андалусский, и голос, и взгляд холодный –

Все словно уже когда-то, и даже с тобой, и здесь.

Ах, норов монголо-русский, родимый и чужеродный!

И кровь твоя забунтует, хмельная, дурная смесь

Религий, мировоззрений, скуластых и желтовласых,

Открытых – хоть рви рубаху, и сдержанных степняков.

И всё это так пугает, но все это так прекрасно,

Чертою, средоточеньем границ, языков, веков

Стоишь под открытым небом, и небо тебя целует,

И небо тебя прощает, и Слово кладёт в уста.

Пусть счастьем и наказаньем тебе это в жизни будет.

А ты, чтоб не чуять боли, молись и считай до ста.

***

Дед сел на лавку в очереди, и давай.

Глазом вращал, кряхтел, костылями брякал.

Дед говорил мне: первый бульон сливай,

Двадцать минут кипело – сливай собакам.

Шеей вертел, показывал – вот сюда

Иглы втыкать полезно, сходи на иглы.

В этом глазу хрусталик сменил, когда

Подозревал за бабкой дурное, выгнал.

Деда слова летели по этажу.

Мне было жалко деда, противно деда.

Слушай теперь и ты меня, дед, за это.

Я всё равно последняя захожу.

Капает жир житья из рассказа длинненько.

Первый бульон, второй и вода, вода.

Снится мне снова очередь в поликлинике,

Кажется, не закончится никогда.

***

Гостиница пахнет больницей,

И люди как будто больные.

Вернее, они не как будто,

А точно, наверно, больные.

Я тоже хожу как лунатик.

Киваю, мотаю башкою.

Но вглядываясь, я рисую

Портрет моего человека

Я будто ворую у нищих.

Ношу, как хрустальную вазу

Тебя, человек-человечек,

С глазами, зелёными, сука.

Теперь ты живой и надолго,

Пока я хожу по планете.

Гостиница пахнет больницей.

Сестра, позовите сестру.

***

Запрягу лошадей и уеду, ох мама, в столицу.

Будет чёрная медь надо мною звенеть и звенеть.

Я увижу друзей, я увижу знакомые лица.

И Россия гореть будет в сердце, гореть и гореть.

Никого не предам, никого не убью, не разрушу.

Сердце праведно, Боже, спаси, я вернулась, сестра.

Вот и все. Я кладу свою чёрную душу.

Умира. Умира, умира. Умерла. Умерла.

***

Наступает момент созерцания,

Видишь снежинки.

Видишь маленьких птиц,

Видишь точку на вазе с цветком,

Видишь этот цветок, и роняешь на локоть

грустинки.

О себе, ни о ком-то другом, ни о ком.

Натюрморты печальные. Ковш, Аль Джанат,

мандарины.

В доме полный бардак, и попробуй его прибери.

Он слепил меня из какой-то неправильной глины.

Вот и кружатся рядом дебилы да колдыри.

Но ещё не конец. Созерцание. Я ещё вижу.

Я ещё говорю, слава Богу, ещё и хожу.

И в моменты падения Бог мне становится ближе.

Я как будто подол его платья держу.

***

ни любви, ни тоски, ничего.

стоп-игра.

и стихов больше нет,

я уйду

в тренера.

и, пожалуй, организую ЛИТО,

подтяну литпроцесс наш бурятский,

а то

пишут мальчики симпатичные

всяку муть.

видно, некому, кроме Жамбаловой,

подтянуть…