Гении места: Леонид Григорьян – Ростов-на-Дону

Об открытом проекте «Гении места»

 
Этой публикацией Prosodia открывает проект «Гении места», посвященный поэтам, которые связаны с конкретным регионом и имеют особенное значение для культурной среды этого региона. Часто узнаваемость этих людей в регионе значительно превышает их узнаваемость за его пределами. Литературные процессы в нашей стране в значительной степени централизованы, что вынуждает людей творческих пробиваться в журналы и издательства. Часто оказывается, что люди, которым посвящен этот проект, не смогли «пробиться», а кто-то и не стремился этого делать. Но были замечательными поэтами, часто создавали среду вокруг себя в своем регионе, вдохновляли людей, выражали что-то важное о месте, в котором жили. 

Мы приглашаем авторов, которые пишут о поэзии, к участию в проекте. Каждая публикация проекта, по нашему замыслу, должна состоять из вступительной заметки о выбранной фигуре (6-12 тыс. знаков) и подборки наиболее показательных текстов для выбранного автора (до 20 текстов). Материалы можно присылать по адресу нашей редакции с пометкой «Гении места».

Леонид Григорьян – донской проводник большой литературы

Леонида Григорьяна (1929–2010) можно назвать крупнейшим ростовским поэтом второй половины XX – начала XXI века. Поэт, который точно достоин того, чтобы его открыло новое поколение читателей. В 2025 году Prosodia издала книгу избранных стихов Леонида Григорьяна «Непрочное звено», в которую вошли несколько десятков текстов поэта, которые при жизни не публиковались – некоторые из них мы представляем в этой мемориальной подборке. 

Первые переводы и стихи Леонида Григорьяна вышли в 1966 году в «Новом мире». Затем добавился широкий набор литературных изданий первого ряда: «Аврора», «Звезда», «Знамя», «Дон», «Дружба народов», «Юность», «Грани», «Октябрь», «Москва», «Нева», альманах «Поэзия»… Поэт Лев Озеров написал предисловие к книге Григорьяна «Друг» (1973), критик Сергей Чупринин, впоследствии главред «Знамени», написал предисловие для книги «Вечернее чудо» (1989). В личной библиотеке — множество книг с дарственными надписями от ведущих поэтов того времени. Для Ростова Григорьян был неофициальным проводником большой литературы — национальной и европейской, его дом фактически представлял собой неподцензурный вольнолюбивый литературный салон. Но постсоветское время эта роль несколько отошла на задний план, литературный ландшафт сильно изменился, книги Леонида Григорьяна выходили, но выходили в Ростове и Таганроге. Всего их вышло 19. Хотя в Ростове-на-Дону имя Григорьяна довольно известно, переоценивать эту известность в сегодняшних литературных кругах страны не стоит. Именно с этим обстоятельством и было связано желание иначе составить и переиздать избранное поэта. 

Как рассказала последняя жена поэта Жанна Радул, под диваном у Леонида Григорьевича имелся поддон, в который он по укрепившейся за много лет привычке отправлял стихи, по тем или иным причинам не претендовавшие на место в каноне. В последние годы Григорьян был буквально прикован к постели, сиделки возле него регулярно менялись — и Жанна Радул однажды забрала всё, что было в этом тайном хранилище, опасаясь, что бумаги могут быть по недомыслию сиделок отправлены в мусорное ведро. Все эти стихи — около 200 стихотворений — набраны на пишущей машинке, поверх машинописи иногда вносилась правка от руки. Часть этого архива была систематизирована самим поэтом — около 60 текстов были отданы переплётчику, станицы пронумерованы. Но часть текстов остались лежать россыпью. Очень редкие стихотворения имеют дату, самая ранняя на этих листах — 1956 год. В этой части архива начали разбираться лишь спустя пять лет, в 2015 году журнал Prosodia опубликовал большую подборку ранее не публиковавшихся стихотворений Григорьяна . В новом издании количество ранее не публиковавшихся стихотворений значительно расширено, около двух десятков текстов поэта публикуются впервые — они вошли в раздел «Из стихов, не вошедших в прижизненные сборники». 

Дар Леонида Григорьяна необычной природы – с одной стороны, это классик по духу, обращающийся напрямую к традиции тютчевской, а глубже – античной, традиции интеллектуальной поэзии, поэзии сентенций и рассуждений, попыток отлить в афористичные положения опыт человеческого существования, с другой – он внимательный и страстный наблюдатель за современниками, имеющий сатирический запал и умение изображать типажи. Третья сторона – живая, едва ли не идиллическая связь с природным и небесным, дающая стойкость поэту на окраине. Такое сочетание поэтик – по-своему неповторимо для поколения поэтов-семидесятников. Надеемся, что эта подборка даст возможность эту неповторимость почувствовать. 

Владимир Козлов



ПЕСЕНКА ОБ ИТЕЛЛИГЕНТСКИХ ХЛЮПИКАХ

Начинаю с предисловия
(Кто захочет, тот поймёт):
Жили-были три сословия,
А четвёртое — народ. 

И не ладили нисколечко, 
Всё ругались меж собой.
И была ещё прослоечка — 
Ты да я, да мы с тобой.

Спозаранку револьверами
Ощетинилась земля.
Только мы стреляли первыми,
А они уж опосля.

Эта песенка не новая:
На распыл идут гурьбой
Мандельштамы с Гумилёвыми,
Да и мы, дружок, с тобой. 

От рожденья в смертной рубрике
На весёленькой Земле
В королевстве и в республике
Мы качаемся в петле.

В королевстве и в республике
Нас гвоздят сто раз на дню.
Что же делать — мы же хлюпики,
Всем сословиям меню.

Этим песенка кончается.
(Что копаться-то в золе!)
Но, кончая, мы качаемся — 
Приучаемся к петле.

1965


ПЕСЕНКА СОРОКАЛЕТНИХ

Мы — растенья долголетние.
Мы — почти сорокалетние. 

Ну а это в век тротиловый
Срок почти мафусаиловый.

Если так на свете маяться,
Год за десять принимается. 

Мы — растенья долголетние.
Мы — почти сорокалетние…

Светят лысины на черепе.
Что поделать — облучение!

Все утратило значение — 
Облученье, облучение!..

Надоело нам бездельничать,
Девкам мылиться в постельничьи.

Вот бы драпнуть на вокации!
Но куда уж — репутация!

А соседи смотрят крысами, 
А шедевры недописаны. 

Комплименты пахнут липою,
Жёны щерятся Ксантиппою…

В общем, как тут ни печалиться, 
Ни черта не получается…

Мы — растенья долголетние.
Мы — почти сорокалетние. 

Ну а цели нет и махонькой — 
Все нам хихиньки да хахоньки.

Только дрязги да верчение —
Видно, вправду облучение.  


ГОВОРЯТ ПОТЕШНЫЕ

                 «В 1681 году царь Алексей Михайлович
                  сформировал из “малых ребяток” потешное
                  войско…»
                  Из Русской истории

Нас пишут в дураки и посылают к лешим.
Потешные полки, мы тешимся и тешим. 

Нас лупят по шеям, а нам не до печали —
Мы бьём по воробьям из дедовской пищали. 

Пируем на паях, пройдохи и повесы,
И в постных ектеньях не смыслим ни бельмеса.

Ни ленты, ни звезды. И всё же нас боятся
Вельможные чины, придворные паяцы. 

От нас отрекся дом, и всё же, верьте слову, 
Мы далеко пойдём от ботика петрова.

Пусть тужатся зазря — не встанут на запятки,
Краснея и юля, потешные робятки.

Пусть хлещут, осердясь — через бород проржавость
Нам светится, лучась, петровская державность.

Грядет, зарокотав, и набирает в силе
Победный гром полтав, могучий ход флотилий.

Корёжится давно сробевшая Европа —
В щербатое окно уже косит Петрополь…

Напялив бубенцы, плюем на ваши брашна.
Куда же вы, мальцы? В историю, папаши!

Стрелою с тетивы мы по эпохе шпарим.
Мы — суть ее, а вы — всего лишь комментарий. 

Нас пишут в дураки и посылают к лешим.
Потешные полки, мы тешимся и тешим.

 
ПОЛДЕНЬ

Как сладко, почти божественно,
Будто млеко и мед на губе,
Ежедневное путешествие
По окрестностям, по себе.

Видишь в солнечных бликах улицу,
Мальчугана, лоток, такси…
Всё сплетается, всё рифмуется
С Тем, кто вечен на небеси.

Старый тополь цветёт разлаписто,
И — сомнения обрубя — 
Неподвластная блажь анапеста
Прорывается сквозь тебя.

Не грозит душе безработица
Этим днём, как и завтрашним днём.
Вседержитель о ней позаботится,
Коль она не забыла о Нём. 


***

                 Зажжём огни, нальём бокалы…
                 А. Пушкин

Стоит за окнами закат,
Гремит за стогнами раскат,
Но пахнет материнским млеком
Приют последнего ночлега…

Потом о славе и веках,
Потом о неподкупной лире.
Поговорим о пустяках —
Только они нас и мирили. 

Кровь не надёжнее чернил.
Отнюдь не крепче то, что круче. 
Кто нас опять объединил?
Навряд ли рок — скорее случай.

Взгляни на тополёк в окно — 
Как шепчет он единокровно!..
Сегодня время пить вино, 
А завтра время быть виновным.

Поднимем рюмки за листву,
Над сединою посмеёмся.
А в существе по существу
Мы в одиночку разберёмся. 


ПАМЯТИ ДРУГА

Он умирал в то утро. Умирал.
И губы что-то лепетали втуне.
И напоследок руки простирал,
Чтоб задержать залётную летунью.

Одолевая смертную тоску,
Отбросив душный саван покрывала,
Он рвался безысходно к потолку,
А что-то, подплывая, проплывало.

Плыла сквозь стены, ветки и сугроб
Какая-то невидимая малость.
И обдувала воспалённый лоб.
И, наклоняясь, всё же не давалась…

Уставший от превратности словес
И стопудовой лжи прикосновенья,
Он цепенел с рукой наперевес, 
Нацеленный на это дуновенье. 

По малой крохе ускользала связь,
И веки, уступая, закрывались.
И мы стояли, мучась и стыдясь, 
Что оставались…


***

Поэты слёзы утирают —
Как ни старайся, всё в долгу.
Поэты перья собирают
Икаровы на берегу.

В век бесноватого тротила,
Как ни смешно, как ни старо —
Манит по-прежнему светило,
Летит по-прежнему перо.


НА БЕРЕГУ

Пустое молодое небо.
И над отроческой водой
Лежу, помаргивая веком,
Небритый, рыжий, молодой.

Лежу, как на краю природы,
Зарывшись пятками в пески.
Лениво млеют огороды,
Лениво тянутся быки. 

Выдыхаю воздух огуречный,
Лениво слышу голоса,
Гляжу, как убегает в вечность
В песке крупитчатом коса.

На то, как солнце обмирает
И оседает за лесок.
И что-то плоть перебирает,
Пересыпает, как песок. 

И над потоком синих впадин,
Где мир распался без следа,
Весёлой гроздью виноградин
Сверкает дробная звезда. 



***

А жизнь идёт без проволочек
И окончательных кончин…
Но утлый голос одиночек
Превратен и неразличим.

Как нелегко ему поётся,
И он уже почти сдаётся.
Дрожит затейливый зачин
Среди гремящих величин.

Он так конфузлив, не наянлив!
Но чуть замолкнет — и вдали
Вдруг разверзается зиянье
В победной музыке земли. 

Никто не ведал — где ты, что ты,
Как горевал и обмирал.
Но без твоей пустячной ноты
Фальшивит сбившийся хорал.

Минута — и столпотворенье, 
Непоправимая беда…
Звучи, стыдливая дуда,
Не ожидая поощренья. 

Звени со всеми заодно,
Не помышляй о перемене.
Меж вечных звеньев ты — звено.
И только этим непременен.


***

Тебе изведать надобно боками
Неволю непокорного раба.
Пускай судьба положит в руку камень,
Невыносимый, как сама судьба. 

Не хлеб любви и не монетку славы.
Пускай дымит закат пороховой
И нависает недруг многоглавый
Не над главой — над бедной головой.

Тут ни к чему увёртки и резоны.
Пускай застолье тешится, пока
Не прогремит победно боль Самсона
И мощь его последнего рывка. 


***

                                      И.Б.

О, вдохновенье по ошибке!
Ошибке века — не души.
Тайком, на пишущей машинке
Стучи, беспамятствуй, греши.

Не по уму твои секреты
Пустопорожним медным лбам.
И твой сладчайший, твой запретный,
Твой райский плод не по зубам. 

Пускай казённым перезвоном
Стращают мыслящий тростник — 
Сверкает золотом червонным
Крупица, чудо, золотник…

В тот миг, когда бесследно канет
Последний цербер на часах — 
На тех невидимых весах
Крупица горы перетянет.


ПАМЯТНИК

За стеной разместилась пожарная.
В медный колокол бодро бренча,
Горделивая, самодержавная
В облака вознеслась каланча. 

Соглядатай значения местного
Неотрывно глядит на жильё.
Наготове лихие брандмейстеры
И упругие шланги её. 

Трудно бедной в тиши и безвестности
Вспоминать боевые дела.
Ведь пожаром не пахнет в окрестностях —
Всё, что было, сгорело дотла. 

Тянут в небо ненужную лестницу
Спозаранку её молодцы. 
И никак не желают на пенсию
Унести ордена и рубцы.

Не вернуть ветеранам забавушку
В тот пожарный весёленький год.
Льют рассерженно воду на травушку.
А она всё растёт и растёт.


***

Сначала в угоду настрою
Пуститься в лихие бега — 
Утешить сознанье игрою
В снега, облака и стога,
Увлечь беспокойную душу,
Чужие края обогнуть,
А после на прочную сушу
Нетвёрдой стопою шагнуть,
И ахнуть, что так обиходен
Её немудрящий уклад
И всем существом неугоден
Высокому ладу баллад…

О чём затомился, касатик, 
Под вечер увидев в окно
Затоптанный вдрызг палисадник
И очередь возле кино?
Почто пригорюнился, дурень?
Какой извлекаешь урок?
Невзрачен, угрюм и прокурен
Пустой холостяцкий мирок.
Твоя отрешённая поза
И эти стенанья — увы! — 
Как самая трезвая проза,
Унылы, бедны и трезвы.
Дотошное воображенье
Уже не тревожит среду,
И горестный вкус пораженья
Никак не проходит во рту.


ЧУДО

А на Земле смятение и паника:
Сорвать, залить, камнями забросать! — 
Висит звезда калёным шестигранником.
Не падает, не хочет угасать.

Уже совсем светло. Но тем не менее,
Она упрямо медлит в вышине. — 
Мираж? Предупреждение? Знамение?
К дождю? К морозу? К засухе? К войне?

Идут часы. Должно быть, близко к полудню. —
Она не меркнет, светлая, ничья. 
И люди заслоняются, как голые,
От строгой прямоты её луча. 

Бредут, как над провалом, на весу,
Забыв про деньги, почести и сплетни…
А может, это он — тот самый суд,
Тот страшный, неподкупный и последний?

Когда ни отвертеться, ни солгать
И ни спастись под кущами у бога.
И прячешься иголкою в стога —
И тотчас достают тебя из стога. 


ПРИБЕЖИЩЕ

Ах, эти слезы! Только накипь.
Но если глянуть беспристрастно,
Скупой метраж четыре на пять —
Необозримое пространство.

Его сады и новостройки,
Его пустоты и вершинность —
От умывальника до койки
Всё без помех расположилось.

Живые звуки, а не залежь,
Живые муки, а не Китеж,
И те, кого ты обожаешь,
И те, которых ненавидишь.

И ты — противник и поборник,
Послушник и распорядитель.
Тебе не нужен разговорник
И ни к чему путеводитель.

А если что-то выходило
И неожиданно умелось,
Ты сам не знал, как это было —
Особый лад, особый мелос…

Клочок тепла четыре на пять,
Где невозможно заблудиться.
Где можно петь, а можно запить,
И умереть, и вновь родиться.


***

                                Ю.М.

Росток затоптанного семени,
Травинка выжженного луга,
Не дай себе ни йоты времени
Для передышки-перепуга. 

Живи рискованно и наскоро
И не рассчитывай на милость.
Так, чтобы нищая диаспора
В тебе сошлась и уплотнилась.

Чтоб неповадно даже бездарю,
Трёхпалым свистом оглоуша,
Под видом «кесарево — кесарю»
Зацапать плоть твою и душу.

Дитя отечества и отчества,
Ночного стылого полудня,
Твоё худое одиночество,
Как государство, многолюдно.

Твоя тщета, твоё чудачество — 
Всё поднадзорно, подконвойно.
Всё выкорчёвывалось начисто,
Но — многослойно, многоствольно.

Превыше звёзд твоя оконница, 
А утлый дом на диво прочен.
И как бездетная смоковница,
Томится зависть у обочин.


***

Ты мечешься, судача и резвясь, —
Протоптана дорожка фатовская.
Но предками завещанная связь
Тебя ни на вершок не отпускает.

Над сварами, над блудом, над гульбой,
Над суесловьем площадного толка —
Ведёт необозначенной тропой
Твой долг перед неведомым потомком.

И вот — однажды загорчит вино,
И ты поймёшь хотя бы на мгновенье,
Что ты — звено, непрочное звено,
Продетое в доверчивые звенья.

Ты можешь оскользаться и гадать,
Бродить по свету и не видеть света.
Но главное — принять и передать,
Не потеряв ни унции при этом.


***

Умы в тиснёном переплете!
Как странник подле вас кружу.
Ужели только на излёте
Я слово нужное скажу?

Ужель так поздно и ужели —
Растяпа, вечный лицеист —
Войду хоть малым звуком в шелест
Дубов, капели и страниц?

Спасибо, мудрые лицеи,
Печаль ночей, тревога дня…
Когда я сам не вижу цели —
Она не сводит глаз с меня.