Григорий Князев. Трудный путь мне показался шансом

Чем это интересно

Поэзия Григория Князева настолько ясна и проста, что искушенный читатель может задаться вопросом: а может ли современный поэт позволить себе такую простоту прямого высказывания и перехода от «я» к «мы»? Впрочем, к такому простому слову поэт порой с трудом пробивается – как через современность к классике. И тогда поэтика Григория Князева выглядит иначе – как изначально обретенное поэтом, для многих малодоступное блаженное состояние веры в силу слова и «красоту смысла». Язык Григория Князева несет на себе печать такого блаженства, о непростых истоках которого поэт рассказывает и сам: хаос, который он заговаривает всю свою жизнь, начинался с мучительной болезни. Поэзия Князева – это тот случай, когда простота – не просто прием, а что-то вроде судьбы.

 

Справка об авторе

 

Григорий Юрьевич Князев родился в 1990 году в Великом Новгороде. Окончил филологический факультет Новгородского государственного университета им. Ярослава Мудрого. Автор двух книг стихов: «Живые буквы» (М., 2022) и «Последнее лето» (СПб., 2024). Печатался в журналах «Prosodia», «Новый мир», «Знамя», «Звезда», «Дружба народов», «Юность», «Пироскаф», «Урал», «Интерпоэзия» и др. Лауреат Международной литературной премии им. Юрия Левитанского (2025), Всероссийской премии современной поэзии «Звезда полей» им. Николая Рубцова (2023), премии им. Г. Р. Державина (2016), Российско-итальянской литературной премии «Белла» (2014). Живёт в Санкт-Петербурге.

 

 

* * *

Не младенцем родился я, а мертвецом,

Младшим, третьим по счёту и слабым ребёнком —

С не послушным мне телом, с незрячим лицом,

С этим голосом, вечно дрожащим и звонким.

 

Но живу до сих пор — чудом ли, вопреки —

Непрерывною жизнью, как речью без пауз

На блаженно-мучительной грани строки:

Совладать бы с тобою, мой логос, мой хаос!

 

Как со сцены — опять многословное «Я»,

За столом и другим, и себе меня много:

Всё звучу и шучу — лезу через края,

Слишком долго трещу и вещаю с порога.

 

А на самом-то деле не списку заслуг —

Удивленью, тревоге и радости тесно;

И проклятье, и дар — мой врождённый недуг

Всё в слова превращать, чтоб не жить бессловесно.

 

 

*   *   *

Во всём: и в слове, и в быту,

Что смотрит и смеётся хмуро, —

Я вижу смысла красоту,

Ту жизнь, что обрела структуру.

 

Не строй, но стройность дел и трат,

Мне дорог ясный ваш порядок.

Так саду Бог-садовник рад —

Живому ряду клумб и грядок.

 

С рассадой нянчась, как с дитём,

День, словно дерево, сажая,

Мы зрим, и зреем, и растём,

И ждём, и жаждем урожая.

 

 

* * *

Где-то в отдалении и выше

Сквозь полночных мыслей разговор

Перед сном впервые я услышу

Светлый хор.

 

На холодной простыне, в кровати —

Не горячка и не пьяный бред —

Медленные волны благодати,

Чистый свет.

 

Может быть, я просто умираю,

Но, блаженной радости сродни,

Странно состояние предрая —

Взлётные огни.

 

А наутро кот разбудит нежно,

Тихий день коснётся сонных век:

Так светло, и солнечно, и снежно —

Первый снег.

 

 

* * *

Вдаль гляжу осиротелым взглядом,

Кофе пью, а горе давит грудь:

Нет моей весёлой музы рядом —

С ней был слаще стол и проще путь.

 

Мы б с тобой промчались, укачались

От Калининграда до Уфы, —

Думаю невольно и печалюсь

Под колёсный перестук строфы.

 

В одиночку, без страховки сложно

То стоять, то ехать где-то меж,

Но тебя нездешняя таможня

Выпустила за земной рубеж.

 

То и дело жалобным романсом

Ложка в подстаканнике звенит.

Трудный путь мне показался шансом,

Пусть с досмотром смерть повременит.

 

 

ИЗ «ВОЛОГОДСКОЙ ТЕТРАДИ»

 

                                         Н.С. Серовой

 

В путь собирается память-скиталица —

Времени нет унывать и печалиться.

 

Через ночное Бабаево едется —

В небе дремучем Большая Медведица.

 

Дальней дороги лесная окраина

Так нелюдима, бездомна, отчаянна.

 

Теплится воспоминание детское —

Пятирублёвое, череповецкое;

 

Осени эхо — без купола, голое —

Долго стоит над селом, над Николою;

 

К ночи на том берегу уже глухо, но

Гонит паромщик людей через Сýхону;

 

Зимняя тьма над рассветною Тотьмою

Солью въедается в память и плоть мою.

 

Словно домой возвращаешься с холода —

Ждёт у ворот деревянная Вологда…