Инга Кузнецова. Пока летают бабочки и смыслы

Для подборки, вышедшей в антологии, отбирались лучшие стихотворения поэта, написанные им в новом веке. Напомним, что антология «Поэзия неотрадиционализма: три поколения современных поэтов» издана журналом Prosodia в 2026 году, ее можно заказать на специальной странице.

Чем это интересно – и как это связано с неотрадиционализмом

В поэзии Инги Кузнецовой совершается довольно радикальный эксперимент открытости лирического сознания – открытости, при которой само сознание готово устраниться, уступить себя другому. Сама эта открытость другому – важная черта того типа художественного мышления, который зовется неотрадиционализмом, но у Инги Кузнецовой эта черта играет еще большее значение, потому что ее драматургия в наблюдении за влиянием на себя другого, переживание собственной трансформации под этим влиянием, обретение едва ли не крайней степени текучести. У Кузнецовой есть и эссе, посвященное смерти лирического героя («Поэт и лирический герой: дуэль на карандашах», его легко найти в сети) – эта смерть совершается как раз в результате пути превращений, которыми идет поэт. Эти превращения как бы преодолевают омертвение форм, отчуждение от них, они - выражение поиска жизни в ее подлинности. Есть несколько постоянных мотивов у этой поэзии – нелинейность, слом упорядоченного как основной закон превращений, стихия воды и дождя, которая появляется как первоматерия, как источник форм, из которого все они выходят и куда уходят, – и наконец, образ поэтического слова как мгновенной попытки удержать на весу текучее и изменчивое. Утрата подобной текучести в художественном мире Кузнецовой – самое тяжелое испытание.

Справка об авторе 

Инга Анатольевна Кузнецова родилась в 1974 году в посёлке Черноморском Краснодарского края. Окончила факультет журналистики МГУ , в аспирантуре изучала философию. Работала литературным редактором, литературным обозревателем на «Радио России». Публиковалась в журналах «Арион», «Дружба народов», «Интерпоэзия», «Знамя», «Новый мир» и др. Автор книг стихов «Сны-синицы» (М., 2002), «Внутреннее зрение» (М., 2010), «Воздухоплавания» (М., 2012), «Откровенность деревьев» (М., 2016). В 2019 году в издательстве «АСТ» вышла собрание стихов «Летяжесть». Автор трёх романов. Лауреат литературных премий «Триумф» (2003), «Московский счёт» (2003), Волошинского конкурса (2012). Живёт в академгородке Протвино Московской области.


***
Жду, когда
изменишь во мне состав
крови, когда затопит меня прибой
речи, когда, от мякоти сна устав,
за тобой,
Боже мой невидимый, та во мне,
что видна одному тебе до дна, —
по надводной плёнке, по кромке дня…
А вовне
я одна вдвойне:
на песке, в начале координат,
где и когито эрго сум — вопрос,
как младенец и космонавт,
перекрутивший трос.


Внутреннее зрение

Я вижу, как тёмное дерево медленно движется через меня
и в кончиках пальцев шевелятся тонкие ветки.
И эта картинка настолько сильнее реальноcти, что понять,
как выглядит тело, не могут тягучие веки.

Внутри меня мох и смолистая древесина. Земная кора
готова к любым превращеньям, но мы замечаем
обычно лишь то, что поблизости, — кромку двора
и мёртвые вещи, что тайно живут за плечами.

Быть может, всё то, что приснилось, могло б прорасти
наружу; быть может, слова существуют — как звери,
как зёрна в земле, точно люди в смятеньи и птицы в пути.
А их пустота — тоже выбор и зренья, и веры.


***
Частная жизнь в сюртучке непонятного цвета,
с нерастворимым «люблю вас» под языком.
Договорились же: больше не будем об этом
медленном счастье, а лучше и ни о каком.

Вынь-ка улыбки бумажный платок из кармана,
вытри лицо и послушай, пока без помех:
огнеупорного горя горшочек гортанный,
слепленный наспех, и плач переводит как смех.

Там, где смеются смешные «ревущие ревмя»,
время дрожит, как кисель из гигантского ревня,
звук «крылышкуя» и песенки шар голубой.
Нитку покрепче держи, замерзай не на шутку.
Ты ведь сама — только воздух, ты — жуть промежутка
между тобою и той, что стоит за тобой.


***
мне нужно снова вспомнить все слова
пока выходит стрелочник из будки
пока выходит парусник из бухты
пока из почек прорастают буквы

и мчится солнце с головою льва
немой выходит стрелочник и поезд
обнимет холм точно скользящий пояс
усталый бог не продолжает повесть

мне нужно вспомнить и не расплескать
носить как воду всё на коромысле
пока программа убыли подвисла
пока летают бабочки и смыслы

как память крика звучна и резка
но трудно прошептать во тьме рисуя
всерьёз объёмно дом и дым росу и
пух тополя заката полосу

слова растут в космическом лесу
пока задумчив стрелочник молчащий
мерцает парус звери любят в чаще
пока никто не отпивал от чаши

безыменье подобно колесу
мелькают в спицах лошадь и солома
выходит смерть как девочка из дома
пока ничто не ясно не знакомо
поэты держат вещи на весу


***
я по ту сторону рассудка
пятном из-под воды
гляжу на всё легко и жутко
а ты так не гляди
а ты в квадратных скобках нормы
в известных рамках дня
тяжёлый и огнеупорный
беспомощней меня


***
открывается мир удивленья
тополей на бегу распылённых
что пытаются за оцепленье
пробираться пылающих клёнов
как стремятся союзники ветра
добежать до шоссе до кювета
но резные кленовые руки
пресекают кульбиты и трюки
говорят вы всего лишь деревья
вы всего рядовые деревня
философствовать нечего нечем
а чуть что покалечим
тополя на бегу обернулись
и застыли подобием улиц
тополя зарываются в глину
чтоб накапливать пух тополиный


***
падалица тепла яблочные тела
нежность утренняя близорука
в трубку овсюжную из горячечного стекла
ветер выдул округу
выдумал
дышат держатся но дрожат
лимбы росы мерцающие разночтенья
в платье промокшем странствовать дорожа
вашей дружбой растенья
долго идти сжимая нечёткую тень
до концентрированного ночного
человека
тайно теплящего в темноте
тело дня травяного


***
Лист, свёрнутое в трубку обещанье,
в бутылке воздуха зелёное письмо.
Стоят миры за всякими вещами.
Который мой?
Который май пора остепениться,
выращивая сумерки, осесть.
А я бегу — и каждая страница
как порванная сеть.
Как непонятно жить! Но спорить легче
о смысле памяти с собой,
когда линолеум так клетчат,
что нужен сбой.


***
я превратила себя в человека
бледного полого женского пола
чтобы на ниточке гибкое тело
марионетка нежно и голо
я обманула тебя

я превратила себя в переулок
чтобы твой голос горек и гулок
там затерялся между домами
странной гипотезой между умами
я обманула тебя

я превратилась в старую книгу
с выцветшим штампом библиотеки
чтоб не бандурой с треснувшей декой
не колокольчиком клёкнуть и никнуть
я обманула тебя

ты оставляешь на всём отпечатки
пальцев а я не снимаю перчатки
дико растущее поле зренья
не измеряется в трёх измереньях


***
все умерли об этом скажут завтра
герой и стиль трагедия и автор
и на последний текст поставят завтрак
кефир овсянку сырники и чай
оглянешься а всюду динозавры
не урони тарелку невзначай

не знаю я кто я не знаешь кто ты
трава в дырявых латах дон кихота
ты слышишь время вышло на охоту
о море думай ранам нужен йод
сегодня смерть осталась без работы
а завтра этот номер не пройдёт

когда предметы выступят из тени
а существа попятятся со сцены
когда мы опрокинем эти стены
из солнечного воздуха и мглы
прибудет смерть но что-то драгоценно
сверкнёт на острие игры


***
ничего не могу понять
не решиться мне ни на что
кого оттолкнуть обнять
какое надеть пальто

в какое проникнуть здание
и с кем там поговорить
кто включил режим ожидания
то ли кафка то ли магритт

я надену цветное кольцо
я подкрашу цветное лицо
но лицо моё не моё
но лицо моё не лицо


***
слезоточивый газ отечества
сквозь видимые миру слёзы
вдыхает землемер без отчества
а кто-то ждёт условной прозы
приобнимая знак берёзы

когда деревья были длинными
когда рубились топорами
мы тоже были за былинами
росу курили а порами
дружили с сакурами в раме

когда б варилось в чистом космосе
родного дедушки платона
всё что взорвётся в нашем уксусе
китовом узусе планктона
кричала б ниже на полтона

о чём я други о сближении
и разбегании галактик
не называйте поражение
одной из эффективных практик
«вставайте труп подпишем актик»


***
запятая собаки
одеяло на баке
зазимуем как раки

это логика снега
это брейгель под веко
альфа вита коллега

это скоропись жара
пальцы зря не разжала
помзампреда земшара

бит фонарь но в аптеке
есть словарь картотека
труп тире человека

видишь голуби мира
устают от эфира
режь пакет от кефира

недостаточно точен
текст из зёрен и точек
это шёпот пунктира


***
выходит смерть как девочка из комы
а жизнь искома
выходит жизнь под маскою софокла
и бьются стёкла
выходят конь в пальто и лошадь в джинсах
из дилижанса
выходит смех как пот и ужас горлом
и гаснет город
выходит текст по логике ошибки
в другое тело
выходит сад навстречу облетелый
иди и переделай


***
теплолюбивое растение звезда
теряет осенью багряный свой прикид
а теплокровное животное судьба
теряет почерк и под окнами стоит
и хладнокровный чей-то диплодок
идёт за дворником и тянет поводок

влаготочивое животное стыда
течёт как стёкла и дрожит как провода
оно без повода без просыпа без дна
оно начальное ничто и белизна
а теплокровное животное стоит
его обнюхивая думая подвид

и прихотливое растение судьбы
что из растресканной пробилось скорлупы
и неизвестная молекула любви
что кувыркается в растворе кислоты
и мудрый дворник и печальный диплодок
всё существует
я разрежу поводок


***
и что-то вдруг прозрачно промелькнёт
и станет может быть понятно
как фельдшер-солнце льёт нежнейший йод
на белое на память пятна
пока мы в фокусе в сиреневом поту
бледнеем в тюрьмах застеклённых
у ящерки традиции во рту
уже молчит сверчок влюблённых
когда я растеряюсь как линней
в садах висячих трансценденций
достань мне с полки тело подлинней
и помоги одеться


***
мы стояли в какой-то панковской подворотне
и я крутила плоскую пуговицу
твоего пиджака
такого клетчатого что он казался мне
расписанием дней
я клонила лицо к укреплённому ватой плечу
и крутила пуговицу
она была как щит
от всех невзгод от которых ты бы меня
может быть не сберёг
и всё кружилось
детская площадка
с облупленною каруселью
скамейки встроенные шатко
среди развалин и расселин
кружилось время и часы
секундомеры светотени
кружились ласточки и псы
прожилки медленных растений
и ленты изначальной тьмы
раскручивались и дрожали
на пуговице этой мы
всё и держали


***
мне снился сон во сне и мой сурок со мною
мне снилась сырость мглы и лепестки весною
мне снился в тексте текст звучал он за спиною

пока тот текст звучал а сердце разрывало
вперёд бежала я сбивая одеяло
всех комковатых мышц откинув одеяло

пока звучала речь летели мне навстречу
и зяблики и дни и рокеры по встречной
и пешеходы тьмы в одежде безупречной

пока бежала я прозрачно разверзаясь
в меня входило всё и набухала завязь
как опухоль миров как благородства зависть

о счастье на свету я думала исчезну
пока тот текст во мне звучит всё будет честно
прозрачно истекать во всех так будет честно


***
всё вышло из дождя и всё вернётся в дождь
и есть ли ещё что-то
к чему ты так мучительно идёшь
дождь и зевота

всё вышло из воды и всё вернётся под
мерцающие воды
когда опять мелькнёт реальности испод
не сдерживай зевоты

вот рыба дня вот рыба полусна
вот рыба полуяви
вода нас держит на плаву одна
не рыба я ли


***
Слова так тяжелы, как пыльные мешки,
Набитые подгнившею картошкой.
Слова мне так грустны, как глупые смешки
Над клоуном, разбившимся в лепёшку.
Растождествленье смысла и тепла
Слоится и расходится, как веер.
И музыка, что прежде почерком была,
Скользит по амальгаме зла, Вермеер.
Да, время истечёт старинным молоком.
Мы черепки и снова ляжем в глину.
Но если этот мир иском и не знаком
По-прежнему, взвалю слова на спину.


***
Мне бы найти выход в другом времени.
Мне бы отдать выдох в другом имени.
Тесен падёж в отечестве, племя к вымени.
Будущих песен падеж на вину выменян.
Тяжесть твоей любви уравновесила
Лёгкость небытия, но не весело.
Нежность твоя, чудом замедлив тление,
Сделала явным: все мы — военнопленные.
Ах, заглушить бы вином, жаль, я не Веничка.
Тихо целую цветы в склонённые венчики.
Мне бы лететь смелей, жаль, я не ласточка.
Мне бы светить сильней, жаль, я не лампочка.