Иван Коновалов. Человек бежит с большой собакой

Чем это интересно

Поэтика Ивана Коновалова колеблется между самоотречением и самоедством. В ней есть способность любования сколь угодно ничтожным другим, способность сочинить для этого другого историю, будь он собака или мандарин, и понимание, что человеку ощущение собственной целостности дается лишь с благодатью. А поэзия в этом северном сдержанном художественном мире, поставленном в зависимость от повседневности, – нечто настолько неуместное, что только на того же Господа и надежда. И тем не менее, как видим, она возможна.

Справка об авторе

Иван Коновалов родился в 1988 в Ярославле, получил образование программиста в ЯрГУ, работает по специальности. С 2020 живёт в Санкт-Петербурге. Стихи печатали  Prosodia, «Звезда», «Знамя», «Дружба народов» и другие журналы. В 2018 году вышел сборник стихов «Предвиденный огонь», в 2022 - сборник «Белая мгла». Готовится к выходу третья книга.

***

Вот человек бежит с большой собакой,

она как дым летит, а он - как поезд,

стучит колесами и громко дышит,

собака вьется радостно вокруг. 

Бульвар подобен рельсам, но ни знака

нет привокзальной суеты: по двое,

по трое, стайками плывут. Он вышит

фонарным блеском, пролитым из рук 

умелой вышивальщицы, но парень

бежит, сминая сумрака пелена.

За парнем радостно бежит собака,

чрезмерно белый и счастливый дым. 

А старый вяз выпрастывает корень,

как будто хочет следом, по колено

увяз в земле, но силится, однако,

как будто стал на время молодым.

***

Не ножом, а так, своей не боясь руки,

как опару теста делят на колобки,

я себя разделил, потому что нельзя быть целым.

От кого из нас не нужен был этот шаг?

Разве редкий счастливец, дурак, чудак,

проживёт всю жизнь, одним занимаясь делом.

Так дробит река на гранях неверных свет - 

но в сравнении этом выужу и ответ:

если Солнце высокое так отразилось в ряби,

то и я, говоря с Тобой, отражу Тебя,

через это на время целостность обретя,

красоту искажённого света, игру - хотя бы.

***

Дни разрухи и позора

скрыло марево огня.

Чашка тонкого узора

тихо радует меня. 

Только дело и молитва

проясняют темный лик.

На фарфоре тоже битва -

лава всадников и пик. 

Дней помятые окурки,

сколько их еще в строю?

В костяной фарфор из турки

кофе черного налью.

***

Как слона в деревню ставили на постой,

разоряя тем помещика и селян,

так и мне достался царственный, непростой,

прихотливый дар, которым без водки пьян. 

Отказаться - грех, помрет - колотите гроб;

пьёт и ест в три горла, чудный, а толку - чуть.

Неуклюже можно влезть на слоновий горб

и односельчанам выкрикнуть что-нибудь. 

Но гордиться есть чем: эвон какой большой!

Бьёт ушами, сено хоботом ворошит.

Наделен вполне задумчивою душой

и сумеет дурнем жизнь до конца прожить. 

Не прими за ропот, Господи, не прими,

не гаси его нелепо-большой свечи,

но к огромной шее вместе со мной прильни

и в слоновье ухо что-нибудь прошепчи.

***

Большая уборка, мы драим полы,

и груду помытой посуды столы

на крупных и крепких ладонях 

несут горделиво, купая в свету.

Мы вымыли окна, смахнув черноту - 

подгнившую воду в затоне 

сменили полуднем чистейшей воды,

мы времени стерли немые следы,

но памяти дали зацепки. 

Своей центрифугой ораву белья

стиралка вращает - так некогда я,

хотя были руки некрепки, 

кружился на всех каруселях подряд.

Пускай по жилищу поют, говорят

и прячутся тайные звуки. 

Укромного пусть не коснется метла,

старьё истребим, но чему-то дотла

здесь тлеть и не ведать разлуки. 

Устали, едва ли не падаем с ног,

ночь переступила заветный порог,

постель нам раскинула руки.

***

Кто-то вёз мой мандарин, океан

хлопья снежные ловил на язык.

Сухогруз, зажмурясь, плыл сквозь буран -

он давно к своей работе привык.

Вот свидетельство в руках моих - там,

плыл откуда ледяной сухогруз,

всё в цвету круглогодично. К цветам

поднимает там за шлюзами шлюз

по каналу, по системе плотин,

где всё небо в попугаях - пестро.

Сухогруз мой верно шёл не один,

и в пути его команде везло.

А потом его грузили в ночи,

кран скрипел, таща контейнер с собой,

осветители прямые лучи

били вдребезги о пенный прибой.

И теперь в моих руках мандарин.

Я не слишком-то его и ценю

в зимнем городе стеклянных витрин:

съем его, шкурку в снег уроню.