Иван Волосюк. Мне снился чёрный автомат

Чем это интересно

Реальность, которую создает Иван Волосюк, сновидческая – в ней ангелы воруют продукцию заводов, в ней перед нами, в общем, ад, но он «пригоден для житья». В этом сновидческом состоянии обретается позиция «над миром», с которой мир виден весь - и предстает он как то увлекательная и веселая, то страшная фантасмагория. Есть в ней что-то гоголевское, балладное. Но в этом балладном мире проскакивает иногда пронзительная элегическая нота – как в стихотворении, в котором время перематывается, как кинопленка, назад.

Справка об Иване Волосюке

Иван Волосюк родился в 1983 году в городе Дзержинске Донецкой области в семье шахтёра. Закончил филологический факультет Донецкого национального университета. Пишет о литературе для «Московского комсомольца». Публиковался в журналах Prosodia, «Знамя», «Дружба народов», «Нева», «Волга», «Новая Юность», «Юность», «Москва», «Новый берег», «Интерпоэзия», «Новый журнал», «Новый мир». Участник ряда форумов молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья. Живёт в Подмосковье, в городе Железнодорожный.


***
В конце путей лежал хлебозавод,
и каждый был на проходной обласкан,
но ангелы успели у ворот
заныкать два пакета ярославской.

Ещё, допустим, джем и маргарин
там доставались каждому по силе,
и, если бы настал Ерусалим,
они с него бы что-то выносили.

Но так, по правде, не пожили всласть,
сгущённым молоком испачкав губы.
И непонятно, для чего им власть
дудеть в свои божественные трубы?


***
Идёт вперед, потом слетает с петель, 
не различая ночи или дня;
и в сигарету возвращает пепел 
одновременно с дымом из меня. 

Бросает вдруг в начало девяностых,
где дутый хлеб и воздух, как мазут.
И вот отца с шахтёрского погоста 
под тихое рыдание везут. 

Распутать этот замысел не пробуй, 
но время больше мне не господин: 
тот юноша, что надевает робу, 
срисован, видно, не один в один. 

Уехать – нет − врасти корнями в почву.
Две жизни в этой точке сведены.
Но и тогда не представляли точно 
мы ничего ужаснее войны. 

Я собираю из кусков копилку, 
прокручивая фильм наоборот,
тянусь рукою к рюмке на могилке −
мать в ужасе мне закрывает рот.


***
         И только сад был местом для житья
                                                     Пастернак

В меня вливалась хохлома,
туда, где есть душа,
мне снился чёрный автомат,
точнее, ППШ.

Потом прошли наискосок,
оставив лёгкий шрам,
платочек синенький, лубок,
кокошник и наган.

Я был просторен, как вокзал,
прекрасен, как «Артек»,
в мои зелёные глаза 
смотрело ОРТ.

В меня вбивали всё подряд –
от песен до шмотья.
Я видел ад, но только ад
был местом для житья.

А в остальном не преступил,
не тронулся умом,
и только память ворошил
останкинским перстом.


***
Я плохо учился и книг не читал,
и Струве надменный мне в спину плевал.
Он мне говорил: «Ты другим не чета,
а имя твоё – нищета нищета».

Но я убегал на Лесную тайком,
и там любовался своим пиджаком,
и тихо гордился застывшим плевком,
как галстуком или значком.

С тех лет двадцать пять я всё время больной,
а школу давно развалило войной,
но так не признался, кто ходит за мной
и лупит рукой и ногой.

Когда возвращаюсь побитый
и мама шевелит молитвы
в устах, как бетонные плиты,
я лгу: это сделал Филиппов.


***
Однажды на первом допросе,
в бреду и табачном дыму
меня обвиняли, что в дальнем колхозе
я в юности тырил хурму.

Ещё про какие-то груши
звучали слова следака,
а я не хотел эту музыку слушать
и просто включал дурака.

Каким он казался нездешним −
ну прям Бельмондо по весне,
когда заорал, что ему про черешни
известны подробности все.

Он вкрадчиво плёл, как подельник,
и каждые десять − курил:
про то, что ни виза, ни паспорт поддельный
таких не спасают чудил.

И мне отпираться нет мазы.
Вострить − ну какой интерес?
Когда преступленья записаны разом
на пленку кассет VHS.


*** 
Я валялся в старом парке
на ковре из жёлтых листьев, 
на меня смотрели строго
люди с пёсьими глазами.

Я увидел смерть метафор,
князя Игоря с дружиной,
Циолковского с мачете,
Королёва в телогрейке.

Дальше были люди-ружья,
люди-люди, танки-танки,
после умные ракеты
и дебилы генералы,

подполковники кретины,
лейтенанты имбецилы,
старший прапорщик Егоров
ночью службу нёс на пульте.

Он нажал большую кнопку
и звезду к себе пригладил,
но она зажглась полынью
над сарматскими степами.

И уже никто не едет,
и уже никто не мчится,
только я вишу над миром,
словно бабочка, приколот.

                                  26.10.2021