Николай Васильев. Аврора, Терпсихора, связи нет

Чем это интересно

Лирическая эмоция Николая Васильева проникнута ощущением рвущегося из самого себя, умноженного различными образами лирического субъекта, не умеющего, несмотря на усилие, обрести связность мира и самого себя. Эта многосубъектность, вернее рассеянность субъекта по миру, создает ощущение фантасмагории, «темного» стиля. При этом подчеркнутая установка на живую поэтическую речь, на произнесение монологов создает ощущение, что монолог этот совершается вне единства времени, пространства и даже субъекта. Лирический субъект каждый раз как будто заново доводит себя до отчаяния – и мы оказываемся соучастниками этого отчаянья, оно хорошо считывается как пронзительное стояние на ветру.    

Справка об авторе

Николай Васильев родился в 1987 году в Череповце. Окончил Литературный институт в 2010 г. Работает журналистом. Публиковался в изданиях Homo Legens, «Нева», «Иные берега», «Лиterraтура», «Формаслов», «Полутона» и др.. Автор книг стихов «Выматывание бессмертной души» (М., 2017), «Нефть звенит ключами» (М., 2020).  Живет в Санкт-Петербурге.


***
какая слава нам, да никакой,
лишь схорониться довезённым грузом,
как леденцы за детскою щекой
с несладким вкусом

осенней пешкой, чистою доской,
ходи, Господь, последним трусом,
последним гладом, мором и тоской

не мыты волосы травы дня три,
травы у дома, кровь на них и копоть,
их в хвост и в гриву завязав, скрутив,
спит стоя молодая лошадь

начистим мы архангельские трубы,
как эти стебли смертная роса,
а на земле целуют землю в губы,
себя не помня, счастья не прося


***
Аврора, Терпсихора, связи нет,
кто танцевал от горя?

и с крейсера стреляют на охоте,
что стыдно быть хорошим, в небо октября,
есть стыд и там, но разве это повод,
чтоб сволочь нас судила?
связи нет

когда я спал, душа рвалась из тела,
заря над лесом, как нетленье, тлела,
как вынули прозрачное стекло
из-под его наставшей наготы,
и день не мог войти в ворота кожи
и наступал из прежней темноты

но птичий клин летел меня клевать,
вбивать по рукоять
чужую боль и всаживать, как сад,
пока совсем в глазах не рассвело

на миг казалось мне, что жизнь моя - со мной,
так запросто, как встань, мол, и ходи,
но даже смерть лишь благостная речь
взамен другой, что ходит во плоти


***
иудейский бумага храм,
Меламеда стихи пришли мне,
а Гандлевского ну к херам,
ничего у него не гибнет

запах пота похож на твой,
но меняется запах пота
и на должности роковой
пахнет клиникой, Бог с тобой,
всё понты и за них расплата

грузовик прожелтел с моста
(обезумел первосвященник)

неприсутственные места,
не мигает закат весенний,
я люблю тебя, пустота,
и ответ ощущаю всеми


***
они бросают снова, снова, снова,
тем воздух единения продлив,
и жизнь, как мячик мата молодого,
лет сорок не касается святого
покрытия заплëванной земли

и я так шёл, всё дальше или ближе,
и над рекой, которой нет длинней
(видать, последний сок ещё не выжат) -
как женское лицо, смотрела Биржа,
и августовский мрак сиял над ней


***
я знаю, суд будет,
я знаю, суду цвесть,
когда такие люди, какие есть

звезда полей в своём стремленье
уносит все дела людей
и топит в пропасти забвенья
народы, царства, поскорей

и я её не осуждаю,
я сам конец её луча,
всё утопить одной педалью
стремящегося сгоряча

лицом всей скорости – в последнюю солому,
в звериный жар, в изжаждавшийся низ,
и нагота моя – ключ к выжженному дому:
кровь радости и слëзы сохнут комом,
Твои со мной пелёнки, пелены


***
руки дыханья и воздуха это смешало
так, что когда их рязъяло, когда их разъяло,
поезд товарный дрогнул, пойдя, сойдя:
жизнь, где твоё жало?
вот моё жало,
в мокрой траве осталось жало дождя
головы звëзд на ветру соприкасались,
швы поползли по-пластунски закласть, не каясь,
неизвлекаемый в листья и свет пластит

и из костей любивших не вымыть кальций:
встать предстоит

(поздно бывает напротив издатнего дома
в морговы двери входить, после ясного грома
перекреститься в диких и голых садах) -

где синева, глиной светя бездонной,
всё поняла, сказала, иди сюда


***
здесь кончаются наши пенаты, как те полномочья,
и души красный газ прямо к Богу горит, без молитв,
пахнет мясом, и перцем, и пылью тяжëлою почва,
и с нахрапом родным входит истина в губы мои

небеса на штыках, под штыками дежурили шлюхи,
нынче только труба извергает легальный тоннаж,
солнце застит подъезд, и большие ладони разлуки
прячут жизни лицо, словно чьи-то дела тишина