Цитата на случай: "Крикни сейчас "замри" - я бы тотчас замер, / как этот город сделал от счастья в детстве". И.А. Бродский

Олег Горгун. Пришли мне ветку вишни и стихи!

Prosodia впервые представляет поэта из Беларуси Олега Горгуна. Он с буддистским спокойствием наблюдает за приближающимся концом света.
фотография Олег Горгун | Просодия

Чем это интересно


Наверное, в данный момент Беларусь – одно из самых «подходящих» мест на Земле, где человек в полной мере может ощутить себя на передовой в мировой войне добра со злом. А если ты не предполагал своего участия в этой войне, если это не входило в твои планы? Ты искал гармонию с окружающим миром, но война началась помимо твоего желания. Еще и коронавирус как-то некстати внес свою лепту.

Что же теперь делать, как теперь

Войти в покой, наполниться покоем,
стать деревом, и камнем, и водой,
покуда люди заняты войною,
пока планеты заняты войной.

Стихи Олега Горгуна фиксируют это сметенное состояние духа молодого человека, неравнодушного к происходящему у него на родине.


Справка об авторе


Олег Викторович Горгун родился в 1989 году в деревне Большие Чучевичи Брестской области (Беларусь). Публиковался в журналах «Неман», «Homo Legens», «Арион» и «Знамя», на литературном портале «Textura», в виртуальном журнале «ЛiтРАЖ». Автор книги «Дома в октябре» (изд. «Кнiгазбор», 2015). Живет и работает в Минске.


* * *

…и снова надежда, что может случиться
хорошее что-то за лето: поездка,
знакомство, беседа, глубокая книга.
А нет, так хотя бы – рассвет, облака.


* * *

что нам земля дарила
свет и огонь и мрак
стужи и книги жизни

две дорогих могилы
с собою ношу как знак
паспорт другой отчизны


* * *

И после пасмурного дня
и солнечного дня
я возвращаюсь. Тишина
квартиры. И одна
стоит в углу моя кровать,
лежит моя тетрадь.

Мне ещё нечего сказать.
И нечего сказать.


ДВА ДВУСТИШИЯ

1.

Пришли мне ветку вишни и стихи!
Век обагрился кровью – ты ведь знаешь.

2.

Радость придти, а в окне то ли снег,
то ли я дома и вишни в цвету.


ПЛАНЫ НА ОСЕНЬ

Купить тетрадку для прозы,
но больше писать стихи.
Освободиться от всяких «уж»,
«неужели», «прощай», «навеки».
Писать, как за хатой ветер
раскачивает рябину.
Как важно копать картошку
вручную, с людьми с деревни.
И как хорошо озябнуть,
трястись на мешках в прицепе,
чтоб после с горячим морсом
неделю читать «Подростка»
за печкой, забросив школу,
и всё примерять несчастный
без шансов любовный случай…
Ни в чём ещё не признаться,
и никого не встретить.


* * *

Говори. Всё равно это лучше молчанья.
Хоть, возможно, молчание глубже.
Говори среди рядом и сплошь одичанья.
Ну же.

Окружённый мистическим всеупрощеньем,
что мелькает, мелькает, мелькает,
помни: голос просит прощенья
и голос прощает.


* * *

                    Памяти Варлама Шаламова

Если ветер трясёт облетевшую ель
над кривою песчанкой туда,
где башкою колотится в небо метель,
где в метели мерцает звезда,

значит, мы ещё живы, и будут стихи,
значит, всё ещё мы на земле,
значит, будут ещё невозможно тихи
две дороги в предутренней мгле.


* * *

Утренний свет нерезкий.
Книга и книжный столик.
В грубке трещат обрезки.
В окнах белеет поле.

Выйдешь, и тишь повсюду.
Поле, молчанье леса.
Солнце желтеет скудно,
без всякого интереса.

Снова отъезд. Как видно,
не изменить программы.
В зеркале заднего вида –
папа и мама.


* * *

Вот и прожил почти половину.
А надеюсь, что даже и треть
не прожил. Наблюдаю картину:
воздух в комнате начал стареть.

Что же делать? Схватиться за дело,
или всё предоставить судьбе?
Треть листвы за окном облетело.
Для чего я так нужен Тебе?


* * *

                        Владимиру Глазову

Всё, что нужно: деньги на проезд,
ключ от хаты, шарфик и рюкзак…

Да ещё обшарпанный подъезд,
да ещё колючий полумрак-
полусвет обратного пути
к сыну через странности отца,
что сумел не поле перейти –
обрести успел черты лица.


* * *

А что ещё? Десяток-два годов.
Глубокие сугробы, хрупкий наст.
Жара и холод гиблых городов –
богатство непредвиденных мытарств.

И смутная, уж коли ты пиит,
как У.Х.Оден Бродскому сказал,
надежда, что Господь тебя простит
за то, что, блин, неплохо написал.


* * *

Выбежал под вечер за сметаной,
а уже лежал не первый снег.
За стеной бесцветного тумана
проскользил сутулый человек.

Ecce Homo! Господи, не я ли?
Для чего Ты нас разъединил?
Почему друг друга не узнали?
Кто же там в тумане проскользил?


* * *

Огоньки сигарет и смешок с хрипотцой
в глубине городского леска.
Что случилось? Иду на работу. Постой,
почему же такая тоска?

Просто вечером после трудов мужики
собрались, чтобы выпить пивка.
Почему же так странно сейчас далеки
за кирпичной трубой облака?

Почему этот вечер осенний во мне
отозвался с такою тоской?
Огоньки сигарет, мужики в глубине
городского леска, и – отбой

философские схемы, красоты, стихи.
Только жалость к себе и ко всем.
Да ещё облака догорают, тихи.
Да недолго – потухнут совсем.


* * *

Господи, спаси меня от страха
задыханий в медленной ночи.
Если сделан я Тобой из праха,
то впусти в меня Твои ручьи,
травы, реки, корни, водопады,
семена заоблачных секвой.
Мне другого, Господи, не надо –
солнечными листьями укрой,
расцвети хотя б одной ромашкой
на пустыне тела моего.

Потому что там уже не страшно,
где хоть капля мира Твоего.


* * *

Мне кореец один замутил шаурму
на базаре в начале зимы.
Грею руки, жую и никак не пойму
для чего эти я, ты, мы, вы
разделяют людей? Вот нормальный пацан
за 7 тысяч км от родной
в 7 утра мне нарезал немного мясца,
завернул его в хлеб листовой.

Вот и думаю я, что при чём тут страна.
Лишь бы люди хоть каплю тепла
оставляли друг другу… Рассвет, тишина,
в снежной дымке молчат тополя.


* * *

Ааа-эээ-ааа! Ааа-эээ-ааа!

Тополя пожелтели слегка по краям.
Хорошо далеко убегать облакам
от темнеющей крыши сарая.

Никогда не вернётся в наш дворик печаль.
Из него на все стороны – ясная даль.
Ни конца, ни начала, ни края.

И лежит на столе ослепительный лист.
И сигналит кому-то весёлый таксист.
Только больше ни слова, ни слова.


* * *

Кто там в центре осени? Мужик
в яблонево-грушевом саду?
Или женский истеричный крик
среди ночи в водочном чаду?

Или, может, жёлтый этот лист
на верхушке клёна за селом?
Или этот пьяный тракторист
на убитом тракторе своём?


* * *

…а Божье «скоро» может затянуться
на многие столетья для меня.
И как бы ни хотелось мне проснуться,
я буду спать, пока не зазвонят
такие поднебесные соборы,
такие в небесах колокола,
что я увижу мальчика за шторой,
и синий снег, и свет из-за угла
подсобки, и отцовской пилорамы
услышу звук и звон одной звезды…

И снова на дворе окликнет мама,
и на снегу останутся следы.


* * *

Я знаю, что увижу перед смертью
наш старый дом и тихий старый двор,
когда белеют вишни над поветью
и вечер затевает разговор

то стуками ведра о край колодца,
то фырканьем коровы над бадьёй,
то вдалеке собакой вдруг зайдётся,
то петушиной песней… За водой

придёт соседка, с кухни выйдет мама,
калиткой стукнет папа и пойдёт
закрыть на ночь гараж и пилораму,
на кухню проскользнёт соседский кот…

Я знаю, что не многое из этой
прекрасной жизни перейдёт со мной
туда, где я увижу столько света,
что сразу же забуду весь земной.


* * *

а эта рыбка на машине
из катакомб времён Нерона
хоть современный мегаполис
гудит всё также означает
Иисус Христос Спаситель мира


ЛЮБОВЬ

Ничего не будет по-прежнему.
Это сильнее выбора.
Сожги за станом одежду.
Камни из дома выломай.

И чтоб навсегда проститься
с юностью, силой, гордостью,
принеси священнику птицу:
голубя или горлицу.


* * *

Всё может быть. Вот я проснусь,
а в коридоре – два
гэбиста в штатском. Ну и пусть
расстрел, лесоповал,

процесс. Меня уже давно
на их радарах нет.
Я там, внутри того кино,
где облака и свет.


УЖЕ СУДЬБА

Пытаться ловить авангард
и перечитывать классику,
но время от времени (и всегда)
возвращаться к Гражданской войне.

Потому что – последняя.
И белых уже не будет.


* * *

Снег. Деревня. Из повести Быкова
вышел, кажется, этот лесок.
Этот угол страданьями выкован.
Этот край без войны одинок.

В серых сумерках с едкой порошею
всё бредут они, кажется, здесь,
все с одной неизбежною ношею –
всю любить эту землю как есть.

Партизаны голодною стайкою,
полицаи как волки в снегу
всё бредут этой снежной лужайкою,
свою горькую жизнь берегут.

И ничем: ни победой, ни временем,
ни салютом, ни морем цветов –
не облегчить их тяжкого бремени,
не смягчить их тяжёлых шагов.


* * *

Как выяснилось, родина не здесь,
где вдоль песчанки стынут тополя,
и первый снег, как взболтанная взвесь,
тихонько оседает на поля.

Как выяснилось, родина не там,
где яблони и вишни белизной
совсем другой белеют по дворам
невероятной улицы одной.

Как выяснилось, белый цвет погас…
И сладость новой родины, как Бог, –
как будто видишь море в первый раз –
всю землю выбивает из-под ног.


* * *

На стороне свободной воли,
где нет уже добра и зла,
ты пролетишь над нашей болью,
испепелишь её дотла.

Когда ж другие мегагерцы
нам прогремят: «Уже пора!» –
к челу приложишь полотенце
по эту сторону добра.


* * *

Хватило бы и шума тополей
ещё на пару жизней, но куда-то
уходит свет, уходит свет с полей,
уходит жизнь и лампочка из хаты.

Уходит день, и свет твоей души
горит за чернотою голых веток,
и среди ночи в поле ни души,
и тополя уходят вслед за светом.


ОТРЫВОК

…средневековый жуткий страх!
Посреди бела дня
заметят даже в городах
комету из огня.

И станет быстро наступать
голодный чёрный год.
И я сожгу свою тетрадь,
и Твой огонь сойдёт.


ПАМЯТИ ДЕНИСА НОВИКОВА

Больше белого с каждой страницей.
Меньше чёрного, т.е. стихов.
Стихло. Ангел успел приземлиться
между грохотом двух поездов.

И ударилась глухо и страшно
птичка? бабочка? в евроокно
чьё-то в центре Москвы. И не важно,
что вернуть уже сон не дано.


ПАМЯТИ СЕМЁНА ЛИПКИНА

Каждый стих как последний
лет тринадцать писать.
С каждой липой обедню
до конца отстоять.

С каждой птахой на древе,
с каждым камнем у ног
попрощаться как древний
исчезающий бог.

И увериться тайно,
что прочнее слова,
чем любовные тайны
и небес синева.


* * *

Кажется, чудо свершилось –
чернила в ручке не убывают.
Вот уже целый год пишу опустевшим стержнем.

Бабочка, бабочка, бабочка…
Видите, бесконечно.
   

* * *

Май, сирень, копаюсь в старых книгах,
выхожу под вечер из метро.
Там закатный свет ещё запрыгал
по верхушкам клёнов. Всё – старо.
Ветер по-весеннему неистов.
Также мало слёз и мало слов…

Кто приносит бедным букинистам
томики потрёпанных стихов?


* * *

Что-то помнить про летние ночи,
вспоминать про тот самый рассвет
тяжелее, не легче уж точно.
Да и память убавила свет.
Всё устало и стало привычным.
Города по утрам не звенят.

На каком-нибудь бланке больничном
я тебе напишу про меня.


* * *

Холодает. И старый чертёжник,
архитектор железных дорог
опрокинул тяжёлый треножник,
на пустынном вокзале продрог.

Промелькнувший за рамой оконной,
проскользнувший за двери зимы,
то ли нищий, а то ли влюблённый,
то ли вестник любви, то ли тьмы.


* * *

Синеют пол и стены коридора.
В окно палаты светит листопад.
– А это кто? – Да это тот, который
уже не спит какую ночь подряд.

И я не сплю – опять они приходят.
Куда проснусь я? Сердце почему
то заведут, то больше не заводят?
Кому решать, кому идти во тьму?

Кому решать, чтоб сердце заводилось,
чтобы ещё стучало пару лет?
Я призову сюда Господню милость,
я привлеку сюда незримый свет.

Я помолюсь за эту всю больницу,
коснусь рукой обшарпанной стены –
и все сердца продолжат глухо биться,
и все от смерти будут спасены.


* * *

Пусть ещё не кончается осень,
направленье кропает нарколог,
и матрёшкою вечное 8
пусть ещё постоит. И, недолог,

пусть ещё пошумит листопадом
этот день за облезлой больницей.
Пусть ещё улыбаются рядом
эти спитые милые лица.

Пусть ещё воробьи не намокнут
до утра на холодном балконе.
Пусть посветят ещё в эти окна
эти старые добрые клёны.


* * *

Стоят два диспансера: психиатрический и туберкулёзный.
Они разделены двухметровым бетонным забором,
но отлично видят друг друга.
Под звёздами бывает приятно поговорить.
– Ну как твои там? – спрашивает туберкулёзный.
– Галлюцинируют. – отвечает психиатрический.
– А твои?
– Худеют и лают кашлем.

И так до утра, покуда спят санитарки,
медсёстры, врачи, пациенты, два неразлучных друга
беседуют обо всём.


* * *

Синяя вывеска почты,
мигающий крест аптеки.
Апофеоз беспочвен-
ности человека.

Отправить письмо бессилен,
таблетки не помогают.
Медленно и красиво
в городе снег летает.


* * *

Нужно ещё примириться с зимой,
с долгою ночью, с урезанным днём,
с грустью и болью, с тобою, с собой,
с тем, что мы жизнью, не зная, зовём.

Нужно ещё не остаться в долгу
ни перед этой и ни перед той
родиной, там, на другом берегу.
Нужно ещё этой долгой зимой

помнить, как март безнадёжно далёк,
принять февраль словно добрую весть,
кровью согреть этот зябкий снежок…
Душу отдать, чтоб её приобресть.


* * *

Где ты скрываешься, поздняя весть?
Где же ты, раннее слово моё?
Будет ли то ещё, что ещё есть?
Где ещё будем с тобою вдвоём?
Как же мы будем с тобой умирать?
С чем улетим мы с тобою отсель?

Надо ещё хоть немного поспать:
в утренних сумерках веет метель.


* * *

с тишиною и светом конечно
и твоя начинается жизнь
а затем и тошней и кромешней
и однажды тогда уж держись
встанет мир ледяною стеною
от удара подастся каркас
и окажется рядом с тобою
ангел с множеством огненных глаз


* * *

Ты слышишь ладан, я слышу елей.
Ты слышишь ветер, я слышу вьюгу.
Зима. Замедляются время и память. В ней
тонет, как в бездне, луч света из центра круга.

Расходятся ангелы – просто толпа людей.
Сходятся люди – ангелы улетают.
Разожги свой ладан, открой елей.
Страх исчезает. Страх уже исчезает.


* * *

ветрено осень а после под утро звонит
тонкою льдинкою ветка на кухне в окно
что эта жизнь этот том на серёдке открыт
но заглянуть в эпилог не дано всё равно не дано

целый январь и февраль до апреля в твоём городке
мёрзлым туманом мы взяты с тобою в тиски
а за стеною зимы или смерти горят вдалеке
солнечный берег золотые пески


* * *

…станут сбываться такие дни,
или, вернее, настанет день –
ты перестанешь себя винить
и, забывая про свет и тень,
медленно, плавно пойдёшь ко дну
в белых осколках твоих страниц.

…а в городке к твоему окну
станут слетаться когорты птиц.



РАЗГОВОР С ЖИЗНЬЮ

«Книги заберёшь?» «Да нет, не надо»
«Стулья, шкаф?» «Не надо. Ты права:
книги на растопку, как в блокаду,
мебель на растопку, как в блокаду.
Чтобы выжить: хлеб, вода, дрова».


* * *

Христос любил природу: шелест моря,
с большой любовью говорил о птицах,
о безымянных полевых цветах.

А в фильме «Царь царей» Сесил Б. ДеМилля,
чтобы хоть как порадовать ребёнка,
травинкой прикрепил игрушке ногу.

Как за века мы эти погрустнели!
Какой тяжеловесной стала вера!
Как церкви наши стали тяжелы!


* * *

…ещё этот запах сирени
и доброго времени горсть.

На кухне стою на коленях,
прошу, чтобы это сбылось:
ещё этот запах сирени
и доброго времени горсть.


* * *

Не тоска, а, скорее, беспочвенность
пригвоздила к скамейке меня.
Куст сирени за старою почтою
разве гроздья склонил для меня?

Крест аптеки мигает вечернею
опустевшей порой, и меня
увлекает к одной предначертанной
и далёкой стране для меня.


* * *

Чаще слышно сирены скорых.
Куст сирени зацвёл за школой.

Всё больнее цветочный запах
слышать, пока этот город в лапах

страха смерти, судьбы, тирана.
Надеяться поздно, сдаваться рано.

Похожу, посмотрю на звёзды.
Умирать ещё рано, жить уже поздно.


* * *

Высвистывая ночью в глубине
повторных снов попутный ветерок,
не ты ли мне оставил на окне
невероятный ветреный цветок?

В просторах сна, где улицы светлы
и через кроны смотришь в небеса,
не ты ли ожидаешь у стены,
где на закате смолкли голоса?


* * *

Раздавят, сметут, будут брать на подходе,
введут войска, заблокируют город.
Будут готовы нашей свободе
перегрызть горло.

Если прикажут стрелять по людям –
будут – стрелять – по людям.
Им за это потом ничего не будет.
Потом – ничего – не будет:

нi роднай мовы, нi роднага краю,
ни будущего, ни страны, ни народа.
– Что такое свобода? – Не знаю.
– Чего же ты хочешь? – Свободы.


* * *

Когда ангел закричит птицам:
«Собирайтесь на великую жатву!» –
я приду к тебе помолиться,
посидеть на кухне, прижаться
головою к стене из брёвен,
выпить чая с хлебом и маслом,
чтобы сердце из плоти и крови
только рядом с тобой погасло.


* * *

Войти в покой, наполниться покоем,
стать деревом, и камнем, и водой,
покуда люди заняты войною,
пока планеты заняты войной.

Найти то место: вечер возле моря,
цветочную поляну, старый дом –
где дух с душою никогда не спорят
где всё в одном, где всё всегда во всём.


ГОД

1.

Ты посеял в нас страх, ты в нас злобу пожал,
не давал кислорода в больницах,
твой фашистский отряд нас по тюрьмам пытал,
заставлял всё забыть и смириться.
Ты открыл времена глада, мора и мглы,
у детей забирал кусок хлеба…

2.

Все дожди отошли. Все дороги светлы.
Впереди только небо и небо.


СОМНЕНИЕ

Твердишь сам себе, что не может случиться
такого – в наш век-то – в Европе.
А в сердце – Шаламов, в душе – Солженицын,
и глохнет, и глохнет, и глохнет

«пока мы едины – мы непобедимы!»
А в сердце, что странно,
осталась надежда на тёплую зиму,
на некие страны.


* * *

Дни как будто под тяжкой водою,
за полшага не слышно ни слова,
видишь стены везде пред собою
и сомненьем терзаешься снова.

Иногда только сон может высечь
искру в замершем сердце – как прежде,
реют флаги над сотнями тысяч.
Интересная штука – надежда.

Prosodia.ru — некоммерческий просветительский проект. Если вам нравится то, что мы делаем, поддержите нас пожертвованием. Все собранные средства идут на создание интересного и актуального контента о поэзии.

Поддержите нас

Читать по теме:

#Главная #Главные стихи
Ода радости. Счастливая девятка звездных стихотворений русской поэзии

Prosodia предложила поэту Ирине Ермаковой выбрать десять любимых стихотворений русской поэзии. Ирина выбрала девять – тех, в которых восторг перехлестывает через край.

#Новые стихи #Современная поэзия #Волошинский конкурс
Полина Орынянская. В поле свёкла, в небе ворон, а промежду – благодать

Полина Орынянская в 2021 году стала лауреатом Волошинского конкурса в номинации журнала Prosodia. Публикуем лучшие стихотворения из конкурсной подборки.