Олег Горгун. Внутри того кино, где облака и свет

Prosodia представляет стихи белорусского поэта Олега Горгуна, который на исторически агрессивном фоне создает альтернативную минималистичную повседневность

фотография Олег Горгун | Просодия

Чем это интересно


Минимальная интенсивность жизненного потока, с одной стороны, выдвигает на первый план детали вопиюще простые и стершиеся от повседневного пользования, а с другой – оставляет воздух для вертикали, разговора с небом, который ведется не по особенному поводу, он и есть альтернативная повседневность. В поэзии Олега Горгуна она и предложена – в этом ее особенность. При этом немаловажен фон восприятия, который иногда проступает.  В 2021 году Беларусь была одним из самых неподходящих мест для предложенного в этой поэзии мировосприятия. И тем не менее.

Справка об авторе


Олег Викторович Горгун родился в 1989 году в деревне Большие Чучевичи Брестской области (Беларусь). Публиковался в журналах «Неман», «Homo Legens», «Арион» и «Знамя», на литературном портале «Textura», в виртуальном журнале «ЛiтРАЖ». Автор книги «Дома в октябре» (изд. «Кнiгазбор», 2015). Живет и работает в Минске.


* * *

…и снова надежда, что может случиться
хорошее что-то за лето: поездка,
знакомство, беседа, глубокая книга.
А нет, так хотя бы – рассвет, облака.


* * *

что нам земля дарила
свет и огонь и мрак
стужи и книги жизни

две дорогих могилы
с собою ношу как знак
паспорт другой отчизны



ПЛАНЫ НА ОСЕНЬ

Купить тетрадку для прозы,
но больше писать стихи.
Освободиться от всяких «уж»,
«неужели», «прощай», «навеки».
Писать, как за хатой ветер
раскачивает рябину.
Как важно копать картошку
вручную, с людьми с деревни.
И как хорошо озябнуть,
трястись на мешках в прицепе,
чтоб после с горячим морсом
неделю читать «Подростка»
за печкой, забросив школу,
и всё примерять несчастный
без шансов любовный случай…
Ни в чём ещё не признаться,
и никого не встретить.


* * *

Говори. Всё равно это лучше молчанья.
Хоть, возможно, молчание глубже.
Говори среди рядом и сплошь одичанья.
Ну же.

Окружённый мистическим всеупрощеньем,
что мелькает, мелькает, мелькает,
помни: голос просит прощенья
и голос прощает.


* * *

Утренний свет нерезкий.
Книга и книжный столик.
В грубке трещат обрезки.
В окнах белеет поле.

Выйдешь, и тишь повсюду.
Поле, молчанье леса.
Солнце желтеет скудно,
без всякого интереса.

Снова отъезд. Как видно,
не изменить программы.
В зеркале заднего вида –
папа и мама.


* * *

Вот и прожил почти половину.
А надеюсь, что даже и треть
не прожил. Наблюдаю картину:
воздух в комнате начал стареть.

Что же делать? Схватиться за дело,
или всё предоставить судьбе?
Треть листвы за окном облетело.
Для чего я так нужен Тебе?


* * *

                        Владимиру Глазову

Всё, что нужно: деньги на проезд,
ключ от хаты, шарфик и рюкзак…

Да ещё обшарпанный подъезд,
да ещё колючий полумрак-
полусвет обратного пути
к сыну через странности отца,
что сумел не поле перейти –
обрести успел черты лица.


* * *

А что ещё? Десяток-два годов.
Глубокие сугробы, хрупкий наст.
Жара и холод гиблых городов –
богатство непредвиденных мытарств.

И смутная, уж коли ты пиит,
как У.Х.Оден Бродскому сказал,
надежда, что Господь тебя простит
за то, что, блин, неплохо написал.


* * *

Мне кореец один замутил шаурму
на базаре в начале зимы.
Грею руки, жую и никак не пойму
для чего эти я, ты, мы, вы
разделяют людей? Вот нормальный пацан
за 7 тысяч км от родной
в 7 утра мне нарезал немного мясца,
завернул его в хлеб листовой.

Вот и думаю я, что при чём тут страна.
Лишь бы люди хоть каплю тепла
оставляли друг другу… Рассвет, тишина,
в снежной дымке молчат тополя.


* * *

Ааа-эээ-ааа! Ааа-эээ-ааа!

Тополя пожелтели слегка по краям.
Хорошо далеко убегать облакам
от темнеющей крыши сарая.

Никогда не вернётся в наш дворик печаль.
Из него на все стороны – ясная даль.
Ни конца, ни начала, ни края.

И лежит на столе ослепительный лист.
И сигналит кому-то весёлый таксист.
Только больше ни слова, ни слова.

* * *

…а Божье «скоро» может затянуться
на многие столетья для меня.
И как бы ни хотелось мне проснуться,
я буду спать, пока не зазвонят
такие поднебесные соборы,
такие в небесах колокола,
что я увижу мальчика за шторой,
и синий снег, и свет из-за угла
подсобки, и отцовской пилорамы
услышу звук и звон одной звезды…

И снова на дворе окликнет мама,
и на снегу останутся следы.

* * *

а эта рыбка на машине
из катакомб времён Нерона
хоть современный мегаполис
гудит всё также означает
Иисус Христос Спаситель мира

* * *

Всё может быть. Вот я проснусь,
а в коридоре – два
гэбиста в штатском. Ну и пусть
расстрел, лесоповал,

процесс. Меня уже давно
на их радарах нет.
Я там, внутри того кино,
где облака и свет.


УЖЕ СУДЬБА

Пытаться ловить авангард
и перечитывать классику,
но время от времени (и всегда)
возвращаться к Гражданской войне.

Потому что – последняя.
И белых уже не будет.


* * *

Снег. Деревня. Из повести Быкова
вышел, кажется, этот лесок.
Этот угол страданьями выкован.
Этот край без войны одинок.

В серых сумерках с едкой порошею
всё бредут они, кажется, здесь,
все с одной неизбежною ношею –
всю любить эту землю как есть.

Партизаны голодною стайкою,
полицаи как волки в снегу
всё бредут этой снежной лужайкою,
свою горькую жизнь берегут.

И ничем: ни победой, ни временем,
ни салютом, ни морем цветов –
не облегчить их тяжкого бремени,
не смягчить их тяжёлых шагов.


ПАМЯТИ СЕМЁНА ЛИПКИНА

Каждый стих как последний
лет тринадцать писать.
С каждой липой обедню
до конца отстоять.

С каждой птахой на древе,
с каждым камнем у ног
попрощаться как древний
исчезающий бог.

И увериться тайно,
что прочнее слова,
чем любовные тайны
и небес синева.


* * *

Что-то помнить про летние ночи,
вспоминать про тот самый рассвет
тяжелее, не легче уж точно.
Да и память убавила свет.
Всё устало и стало привычным.
Города по утрам не звенят.

На каком-нибудь бланке больничном
я тебе напишу про меня.


* * *

Христос любил природу: шелест моря,
с большой любовью говорил о птицах,
о безымянных полевых цветах.

А в фильме «Царь царей» Сесил Б. ДеМилля,
чтобы хоть как порадовать ребёнка,
травинкой прикрепил игрушке ногу.

Как за века мы эти погрустнели!
Какой тяжеловесной стала вера!
Как церкви наши стали тяжелы!


* * *

Не тоска, а, скорее, беспочвенность
пригвоздила к скамейке меня.
Куст сирени за старою почтою
разве гроздья склонил для меня?

Крест аптеки мигает вечернею
опустевшей порой, и меня
увлекает к одной предначертанной
и далёкой стране для меня.


* * *

Чаще слышно сирены скорых.
Куст сирени зацвёл за школой.

Всё больнее цветочный запах
слышать, пока этот город в лапах

страха смерти, судьбы, тирана.
Надеяться поздно, сдаваться рано.

Похожу, посмотрю на звёзды.
Умирать ещё рано, жить уже поздно.

ГОД

1.

Ты посеял в нас страх, ты в нас злобу пожал,
не давал кислорода в больницах,
твой фашистский отряд нас по тюрьмам пытал,
заставлял всё забыть и смириться.
Ты открыл времена глада, мора и мглы,
у детей забирал кусок хлеба…

2.

Все дожди отошли. Все дороги светлы.
Впереди только небо и небо.


СОМНЕНИЕ

Твердишь сам себе, что не может случиться
такого – в наш век-то – в Европе.
А в сердце – Шаламов, в душе – Солженицын,
и глохнет, и глохнет, и глохнет

«пока мы едины – мы непобедимы!»
А в сердце, что странно,
осталась надежда на тёплую зиму,
на некие страны.



Prosodia.ru — некоммерческий просветительский проект. Если вам нравится то, что мы делаем, поддержите нас пожертвованием. Все собранные средства идут на создание интересного и актуального контента о поэзии.

Поддержите нас

Читать по теме:

#Новые стихи #Современная поэзия
Дмитрий Аникин. Богатый гость Садко

Prosodia публикует поэтический цикл москвича Дмитрия Аникина о том, как новгородский гусляр-купец Садко схоронил от Москвы вольный русский мир на дне Ильмень-озера. Поэт добивается от былинного сюжета крайне современного звучания. 

#Новые стихи #Современная поэзия
Дарья Горновитова. Под портретом Пушкина

Prosodia публикует большую психоделическую поэтическую вещь Дарьи Горновитовой, поэта и драматурга из Самары. Это монолог своеобразного героя нашего времени – провинциального врача.