Цитата на случай: "Бог прав / Тлением трав, / Сухостью рек, / Воплем калек..." М.И. Цветаева

Сергей Есенин: эпитафия на собственную смерть

В 2020 году с именем Сергея Есенина связано сразу два юбилея: 125 лет со дня рождения и 95 лет со дня смерти. 28 декабря 1925 года поэта нашли повешенным в номере ленинградской гостиницы «Англетер». Тема смерти появляется уже в ранней лирике Есенина и с тех пор не уходит из его поэзии. Prosodia решила проанализировать, с чем связано столь пристальное внимание поэта к этой теме.

Белаш Катерина

Фотография Сергея Есенина | Просодия

Прошло почти сто лет со дня смерти Сергея Есенина, а споры вокруг причины его гибели до сих пор не утихают. Не будем приводить здесь многочисленные версии убийства поэта, которые стали множиться, как грибы после дождя, с 90-х годов. Занятно, наверное, играть в детективов, создавая свою вселенную, где каждый второй (или каждый первый?) был готов загубить златокудрого Леля. При этом, как правило, создатели подобных теорий прикрываются тем, что хотят реабилитировать репутацию поэта, «очерненную» клеймом самоубийцы. Логично задать вопрос: почему же это очернение? Разве мы воспринимаем, например, Владимира Маяковского, Юлию Друнину или Бориса Рыжего как клейменных?

Современники Есенина в версии самоубийства не сомневались. Анатолий Мариенгоф, один из самых близких друзей поэта, в поздних мемуарах писал об этом так: «К концу 1925 года решение "уйти" стало у него маниакальным. Он ложился под колеса дачного поезда, пытался выброситься из окна, перерезать вену обломком стекла, заколоть себя кухонным ножом». И далее – о причине этой маниакальности: «Есенинская трагедия чрезвычайно проста. Врачи это называли "клиникой". Он и сам в "Черном человеке" сказал откровенно: "Осыпает мозги алкоголь". Вот проклятый алкоголь и осыпал мозги, осыпал жизнь».

У поэта есть две биографии: фактическая и творческая. В последней так или иначе отражается все то, что может быть скрыто – даже от самого поэта. Выражаясь фрейдистски, творчество здесь выступает актом выражения бессознательного. Тема смерти в различных ее вариациях появляется уже в ранней лирике Есенина. Конечно, молодого поэта можно заподозрить в позе, но разве можно играть несколько лет кряду так, чтобы этого не заподозрили, например, коллеги по цеху?

Тема смерти в лирике Есенина сопряжена с целым комплексом мотивов, которые помогают составить цельную концепцию мортальности. На примере стихотворений из разных периодов творчества поэта мы расскажем, как поэт написал «эпитафию себе» и почему был готов к столь раннему уходу.

0 из 0

1. «Метель» (1924): «эпитафия себе» и «зрелищное понимание биографии»

Метель


Прядите, дни, свою былую пряжу,

Живой души не перестроить ввек.

Нет!

Никогда с собой я не полажу,

Себе, любимому,

Чужой я человек.


Хочу читать, а книга выпадает,

Долит зевота,

Так и клонит в сон...

А за окном

Протяжный ветр рыдает,

Как будто чуя

Близость похорон.


Облезлый клен

Своей верхушкой черной

Гнусавит хрипло

В небо о былом.

Какой он клен?

Он просто столб позорный –

На нем бы вешать

Иль отдать на слом.


И первого

Меня повесить нужно,

Скрестив мне руки за спиной:

За то, что песней

Хриплой и недужной

Мешал я спать

Стране родной.


Я не люблю

Распевы петуха

И говорю,

Что если был бы в силе,

То всем бы петухам

Я выдрал потроха,

Чтобы они

Ночьми не голосили.


Но я забыл,

Что сам я петухом

Орал вовсю

Перед рассветом края,

Отцовские заветы попирая,

Волнуясь сердцем

И стихом.


Визжит метель,

Как будто бы кабан,

Которого зарезать собрались.

Холодный,

Ледяной туман,

Не разберешь,

Где даль,

Где близь...


Луну, наверное,

Собаки съели –

Ее давно

На небе не видать.

Выдергивая нитку из кудели,

С веретеном

Ведет беседу мать.


Оглохший кот

Внимает той беседе,

С лежанки свесив

Важную главу.

Недаром говорят

Пугливые соседи,

Что он похож

На черную сову.


Глаза смежаются.

И как я их прищурю,

То вижу въявь

Из сказочной поры:

Кот лапой мне

Показывает дулю,

А мать – как ведьма

С киевской горы.


Не знаю, болен я

Или не болен,

Но только мысли

Бродят невпопад.

В ушах могильный

Стук лопат

С рыданьем дальних

Колоколен.


Себя усопшего

В гробу я вижу

Под аллилуйные

Стенания дьячка.

Я веки мертвому себе

Спускаю ниже,

Кладя на них

Два медных пятачка.


На эти деньги,

С мертвых глаз,

Могильщику теплее станет, –

Меня зарыв,

Он тот же час

Себя сивухой остаканит.


И скажет громко:

«Вот чудак!

Он в жизни

Буйствовал немало...

Но одолеть не мог никак

Пяти страниц

Из "Капитала"».


«Метель» была написана в декабре 1924 года во время пребывания Есенина в Батуми. Критиков привлекли, конечно, последние строки стихотворения (или «маленькой поэмы»), в которых герой признается в незнании одного из ключевых для того времени текстов: «Но одолеть не мог никак / Пяти страниц / Из "Капитала"». Однако надежды на то, что поэт станет более сознательным и «все это – дело поправимое, коли он всерьез собирается быть настоящим сыном СССР», они не теряли.

В контексте темы смерти интересен сюжет, который привиделся герою в полусне – сюжет собственных похорон и панихиды. Он не раз встречается в поздней лирике Есенина (к примеру, в «Гори, звезда моя, не падай…») – это ли не «поэтическое» доказательство своеобразной готовности к скорой смерти? Литературовед Владимир Хазан предлагает рассматривать подобные воплощения темы смерти в контексте «эпитафии себе», сюжет которой разворачивается как раз вокруг собственного ухода и, как дополнение, отклика, который этот уход вызвал.

В «Метели» в деталях и поэтапно обрисован похоронный обряд, творящийся над мертвым героем. Интересно, что пятаки, которые принято класть на глаза умершему человеку, в стихотворении кладет не кто иной, как сам герой: «Я веки мертвому себе / Спускаю ниже, / Кладя на них / Два медных пятачка». С чем связано появление такого элемента? Ответ кроется в предыдущих строфах: поэт выносит самому себе смертный приговор «за то, что песней / Хриплой и недужной / Мешал я спать / Стране родной». И это очень характерно для лирики Есенина: судьба поэта всегда трагична. Этот мотив появляется уже в его ранних стихах (например, в «Я ль виноват, что я поэт…»), и со временем есенинская уверенность в трагическом исходе только крепнет.

В лирике Есенина его личная биография переплетается с «мифоэстетизацией судьбы поэта» (В. Хазан), в связи с чем как будто стирается граница между жизнью и литературным текстом (что в целом укладывается в традиции Серебряного века). Борис Пастернак в «Охранной грамоте» называет это «зрелищным пониманием биографии». И здесь же связывает эту традицию с романтической, приводя в пример биографии Есенина и Маяковского: «В своей символике, то есть во всем, что есть образно соприкасающегося с орфизмом и христианством, в этом полагающем себя в мерила жизни и жизнью за это расплачивающемся поэте, романтическое жизнепониманье покоряюще ярко и неоспоримо. В этом смысле нечто непреходящее воплощено жизнью Маяковского и никакими эпитетами не охватываемой судьбой Есенина, самоистребительно просящейся и уходящей в сказки».

«Самоистребительно просящаяся» – очень точное определение для есенинской судьбы, в которой личное, реальное неотделимо от творческого. В поздней лирике – и это ярко просматривается на примере «Метели» – осознание этого поэтического трагизма для Есенина сливается с неотвратимой предначертанностью, даже с чем-то вроде фатализма, однако «ростки» этого осознания, безусловно, просматриваются и в ранних стихах.

2. «День ушел, убавилась черта…» (1916): стареющий юноша

* * *

День ушел, убавилась черта,

Я опять подвинулся к уходу.

Легким взмахом белого перста

Тайны лет я разрезаю воду.


В голубой струе моей судьбы

Накипи холодной бьется пена,

И кладет печать немого плена

Складку новую у сморщенной губы.


С каждым днем я становлюсь чужим

И себе, и жизнь кому велела.

Где-то в поле чистом, у межи,

Оторвал я тень свою от тела.


Неодетая она ушла,

Взяв мои изогнутые плечи.

Где-нибудь она теперь далече

И другого нежно обняла.


Может быть, склоняяся к нему,

Про меня она совсем забыла

И, вперившись в призрачную тьму,

Складки губ и рта переменила.


Но живет по звуку прежних лет,

Что, как эхо, бродит за горами.

Я целую синими губами

Черной тенью тиснутый портрет.


Стоит начать разговор о еще одном важном для мортальной лирики Есенина мотиве с истории, рассказанной Анатолием Мариенгофом в «Романе без вранья»:

«– Эх, Вятка, плохо твое дело. На макушке плешинка в серебряный пятачок.

Что ты?..

И стал ловить серебряный пятачок двумя зеркалами, одно наводя на другое.

Любили мы в ту крепкую и тугую юность потолковать о неподходящих вещах – выдумывали январский иней в волосах, несуществующие серебряные пятачки, осеннюю прохладу в густой горячей крови».

Такова история стихотворения «По-осеннему кычет сова…» (1920), написанного под впечатлением от этого, с одной стороны, смешного случая. Есенин если и не боялся, то опасался старости – по многим причинам. Одна из них, действительно, заключалась в боязни постареть физически, потерять ту юную красоту, которую отмечали многие современники и которую возвели в абсолют потомки, изображая Есенина в образе златокудрого ангела.

Мариенгоф не зря говорит о том, что «осенняя прохлада в густой горячей крови» зачастую была надуманна. Действительно странно читать в стихах молодого человека 20 лет про «складку новую у сморщенной губы». Однако за довольно распространенным человеческим страхом физического старения для Есенина стоит еще более жуткий страх – старения поэтического.

Здесь мы вновь возвращаемся к особому типу восприятия поэтом своей биографии. Ситуация, в которой литературная биография сливается с реальной обостряет проблему исчерпанности поэтического высказывания. Окончательная «высказанность» в данном случае приравнивается к смерти. В «День ушел, убавилась черта…» герой-поэт, находящийся в начале своего творческого пути, уже моделирует продвижение к этому пределу: «В голубой струе моей судьбы / Накипи холодной бьется пена, / И кладет печать немого плена / Складку новую у сморщенной губы». Эта «печать немного плена» –признак «умирания» героя не только как человека, но и как поэта. И эта боязнь онемения, невозможности сказать свое слово сопровождала Есенина на протяжении всей жизни.


3. От «День ушел, убавилась черта…» к «Черному человеку» (1923 – 1925): во власти двойника

Черный человек

(отрывки из поэмы)


Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

<…>

Черный человек

Водит пальцем по мерзкой книге

И, гнусавя надо мной,

Как над усопшим монах,

Читает мне жизнь

Какого-то прохвоста и забулдыги,

Нагоняя на душу тоску и страх.

Черный человек,

Черный, черный!

<…>

«Слушай, слушай! –

Хрипит он, смотря мне в лицо,

Сам все ближе

И ближе клонится. –

Я не видел, чтоб кто-нибудь

Из подлецов

Так ненужно и глупо

Страдал бессонницей.

<…>

Не знаю, не помню,

В одном селе,

Может, в Калуге,

А может, в Рязани,

Жил мальчик

В простой крестьянской семье,

Желтоволосый,

С голубыми глазами...


И вот стал он взрослым,

К тому ж поэт,

Хоть с небольшой,

Но ухватистой силою,

И какую-то женщину,

Сорока с лишним лет,

Называл скверной девочкой

И своею милою».


В поэзии Есенина очень сильна тема двойничества. Она важна для анализа темы смерти, особенно – в позднем творчестве поэта. Но для начала вернемся к истокам. В приведенном выше стихотворении «День ушел, убавилась черта…» уже можно наблюдать некую раздвоенность сознания лирического героя. Он сам «отрывает» от себя некую тень «у межи», то есть у некой границы; сюжет стихотворения намекает на то, что это граница, преодоленная героем, – между миром живых и миром мертвых. Однако здесь есть более важный аспект двойничества, кроющийся в строках «с каждым днем я становлюсь чужим / И себе, и жизнь кому велела». Мотив отчужденности от самого себя, драматической разницы между «как хотелось» и «как сталось» часто встречается в ранней лирике Есенина в контексте темы смерти.

В поздней лирике этот мотив несколько переосмысляется и приобретает более трагическое звучание. Конечно, апогеем становится поэма «Черный человек», в которой двойничество – не просто мотив, но основа сюжета.

В воспоминаниях современников о последних годах жизни Есенина красной нитью проходит мысль о тяжелой болезни поэта. Некоторые, сопоставляя состояние поэта с его творчеством тех лет, делали неутешительные прогнозы (вот, кстати, еще одно доказательство того, что участь Есенина ни для кого не была покрыта налетом тайны). В одном из писем от 1925 года Исаак Бабель рассказывает своему адресату следующее: «…я встретил Сережу Есенина, мы провели с ним весь день. Я вспоминаю эту встречу с умилением. Он вправду очень болен, но о болезни не хочет говорить, пьет горькую, пьет с необыкновенной жадностью, он совсем обезумел. Я не знаю – его конец близок ли, далек ли, но стихи он пишет теперь величественные, трогательные, гениальные!».

Нет нужды говорить о том, что в «Черном человеке» очень ярко проявилась именно болезненная раздвоенность сознания, близкая патологии, и даже не поэта, а – обычного человека с подобным недугом. Но вот другого рода раздвоенность, которая тоже встречается в поэме, относится уже к сфере поэтического, а не общечеловеческого.

Как известно, по сюжету герой встречается со своим доппельгангером, который рассказывает ему о некоем поэте. Интересно, что и этот поэт в рассказе двойника также предстает в нескольких ипостасях – и маленьким крестьянским мальчиком, и скандально известной личностью. Это множество «раздвоенностей» возвращается в одну точку – к фигуре поэта-рассказчика. И здесь вновь стоит вспомнить о «двойном биографизме» и о старой, как мир, теме смены масок. Репутация, создаваемая и самим Есениным и формировавшаяся вокруг него современниками, в конце концов превращается в некую маску, которую с некоторых пор стало очень сложно снимать. Невозможность «выйти из роли» и, как результат, практически полное слияние со своим двойником несут разрушение личности поэта.

Та «дурная слава» о поэте, которая когда-то «прокатилась», теперь стала постоянным амплуа. О губительной силе этой славы через год после смерти Есенина написал его друг Мариенгоф: «И тогда, на Кузнецком Мосту, я понял, что этой глупой, этой замечательной, этой страшной славе Есенин принесет свою жизнь».


4. «Отговорила роща золотая» (1924): естественный ход вещей

* * *

Отговорила роща золотая

Березовым, веселым языком,

И журавли, печально пролетая,

Уж не жалеют больше ни о ком.


Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник

Пройдет, зайдет и вновь оставит дом.

О всех ушедших грезит конопляник

С широким месяцем над голубым прудом.


Стою один среди равнины голой,

А журавлей относит ветер в даль,

Я полон дум о юности веселой,

Но ничего в прошедшем мне не жаль.


Не жаль мне лет, растраченных напрасно,

Не жаль души сиреневую цветь.

В саду горит костер рябины красной,

Но никого не может он согреть.


Не обгорят рябиновые кисти,

От желтизны не пропадет трава.

Как дерево роняет тихо листья,

Так я роняю грустные слова.


И если время, ветром разметая,

Сгребет их все в один ненужный ком.

Скажите так... что роща золотая

Отговорила милым языком.


Один из критиков Русского зарубежья С.П. Постников о ряде произведений Есенина 1923 – 1924 годов написал следующее: «Теперь у Есенина наступает новый период. Устал он, видимо, озорничать. И в стихах появилось раздумье, а вместе с тем и форма стихов стала проще». Эта усталость – но не только от «озорничанья» – действительно чувствуется в поздней лирике поэта. В ряде стихотворений, в том числе и в приведенном, примиренность с ходом жизни, с прошлым и настоящим овеяны легкой меланхолией и светлой грустью. Однако тема смерти никуда не исчезает.

Здесь стоит сказать о том, что смерть – ни в ранней, ни в поздней есенинской лирике – не воспринимается поэтом как трагическая неотвратимость. Жесткой оппозиции «жизнь – смерть» у него нет. В его «мифофольклорном миросознании» (В. Хазан) это состояния, которые сменяют друг друга, организуют привычный ход вещей. Именно поэтому иногда кажется, что лирический герой Есенина несколько отстраненно рассуждает о своем скором уходе.

В стихотворении такую концепцию хорошо иллюстрирует параллель между сменой времен года (осень, облетают листья с березовой рощи) и «осенью» человеческой жизни. В связи с этой органичностью, цикличностью уходит и желание жалеть о чем-либо: подобно тому, как журавли, улетая зимовать, не жалеют «ни о ком», так и человек на закате своей жизни не должен чувствовать никаких сожалений. Конечно, читатель, знающий биографию поэта, все равно чувствует в этом тексте трагические ноты, ведь 30 лет в привычном понимании – не закат жизни. Тем не менее для лирического героя, как, очевидно, и для самого Есенина его столь ранний уход (и в стихотворении есть предчувствие этого скорого конца) видится чем-то вполне закономерным.

Такому осмыслению смерти сопутствует мотив странничества: «Ведь каждый в мире странник / Пройдет, зайдет и вновь оставит дом». За несколько месяцев до смерти он станет ведущим в стихотворении «В этом мире я только прохожий…» (1925).


5. «Устал я жить в родном краю…» (1916): «так говорит…Пророк Есенин Сергей»

* * *

Устал я жить в родном краю

В тоске по гречневым просторам,

Покину хижину мою,

Уйду бродягою и вором.


Пойду по белым кудрям дня

Искать убогое жилище.

И друг любимый на меня

Наточит нож за голенище.


Весной и солнцем на лугу

Обвита желтая дорога,

И та, чье имя берегу,

Меня прогонит от порога.


И вновь вернуся в отчий дом,

Чужою радостью утешусь,

В зеленый вечер под окном

На рукаве своем повешусь.


Седые вербы у плетня

Нежнее головы наклонят.

И необмытого меня

Под лай собачий похоронят.


Интересно то, что в этом стихотворении так или иначе находят отражение мотивы, которые будут сопутствовать теме смерти в более зрелом творчестве поэта. Неизменность привычного хода вещей, из-за которой рассуждения молодого человека о собственной смерти кажутся слишком холодными и отчужденными; мотив странничества – в прямом (уход из «родных краев», скитания и, наконец, возвращение в отчий дом) и в переносном («в этом мире я только прохожий…») смысле. «Устал я жить в родном краю…» можно назвать также «эпитафией себе»: герой моделирует сюжет своих похорон, причем довольно бесстрастно говорит о том, что, вместо звона колоколов, по нему, как по самоубийце, буду лаять собаки.

Это раннее стихотворение Есенина некоторые называют предсказанием, ведь в нем «прозревается» будущая смерть: «…в зеленый вечер под окном / На рукаве своем повешусь». Но не стоит забывать, что говорил Мариенгоф о «неподходящих вещах». Все-таки предчувствие, но не предсказание.

Читать по теме:

#Новые стихи #Новые имена #Журнал #Лучшее
Сергей Толстов. Новое начало завтракает живыми

Prosodia представляет стихи молодого ростовского поэта Сергея Толстова, подбирающего инструменты для критики отдельных общих мест современного мира.

#Новые стихи #Современная поэзия #Журнал #Лучшее
Станислав Ливинский. Сухпаёк времён минздрава

Prosodia публикует новые стихи ставропольского поэта Станислава Ливинского, который за счет точного выбора точки зрения умеет историческую элегию сделать лирической.