Стихи победителей и призеров конкурса «Хижицы 2025»

1 МЕСТО

Мареева Лариса, Томская обл., г. Томск

IN GRATITUDE TO GOD FOR THE MEMORY OF EDITH CORSE EVANS WHO IN THE MIDST OF LIFE GAVE HERSELF FOR OTHERS ON THE TITANIC XV APRIL MCMXII TRUSTING IN HIM WHO HATH MADE THE DEPTH OF THE SEA A WAY FOR THE RANSOMED TO PASS OVER^*

В епископальной церкви, в Нью-Йорке, читаю надпись,

выбитую под высоким окном витражным,

где прерафаэлитские ангелы сидят на ступенях лестницы,

а по полу разбросаны цветные плевочки света.

В целом, того, что написано на табличке,

было бы достаточно для стихов.

Здравствуй, дорогая, незнакомая Эдит Корс Эванс,

ставшая окном после смерти,

что, возможно, и есть предел мечтаний

каждого живущего человека.

Люди думают о тебе, представляя,

как ты слушаешь последние звуки оркестра,

за мгновение до того, как грязная пена

зальётся под крышку рояля, –

и не будет другой надлежащей крышки,

только крышка рояля

или белое брюхо кита.

А о нас напишут?

Что за рука, полная золота,

повелела другой руке, полной долота,

выбить тебя на стене этой Нью-Йоркской церкви?

Руки такие прочь.

Мне бы бесслышно пройти

по своей подводной дороге,

не рассыпая крошек,

ни разу не оглянувшись,

пусть живут те, другие,

о которых мы написали,

те, другие,

которых мы превратили в окна.

* В благодарность Господу за память об Эдит Корс Эванс, которая в середине своей жизни отдала её за других на Титанике 15 апреля 1912, доверяя Тому, Кто превратил глубины моря в дорогу, чтобы прошли искупленные.

Пагын Сергей, Молдова, г. Единцы

***

Смерть, как мальчика,
возьмёт за подбородок.
«Снегирёк… щеглёнок… зимородок… — 
скажет нежно, заглянув в глаза.
— Ну, пошли со мною, егоза».

И меня поднимет за подмышки,
и глядишь: я маленький — в пальтишке
с латкою на стёртом рукаве,
с петушком на палочке, с дудою,
с глиняной свистулькой расписною,
с мыльными шарами в голове.

А вокруг — безлюдно и беззвёздно…
Только пустошь, где репейник мёрзлый.
Только вой собачий вдалеке. 
Только ветер дует предрассветный.
И к щеке я прижимаюсь смертной,
словно к зимней маминой щеке.

2 МЕСТО

Григорьев Станислав, г. Москва

Вкратце

Человечек проснулся и сразу вступил в союз

с бесконечностью царства лежащих вокруг бирюз.

Человечек подумал – наверное, я живой,

потянулся, зевнул, слегонца шевельнул ногой.

– Если так, то, наверное, надо открыть глаза.

Открывает – нависла и плещется бирюза.

Это пусть будет небом, а это пускай водой.

Человечек смеётся, довольный самим собой.

Смотрит под ноги, видит большую большую тень.

– Раз такие дела, то, по ходу, родился день.

Раз есть день, – размышляет, – должна где-то быть еда.

Он вплетается в день и плетёт невода. Вода

говорит – заходи, предлагает усатых рыб.

Он кивает, заходит, таскает дары, дары.

Добывает огонь, насыщается, смотрит вверх.

Сыт, расслаблен, доволен – не грех сотворить и грех.

Добывает перо, производит себе прикид.

Разухабистый, манкий, созревший – свистит, свистит.

Расступаются воды, является рыба-кит.

Выпускает наружу небесную красоту.

Человек к человеку идёт, распустив косу.

Появляются люди, редеют стада косуль,

гнутся яблони-груши под спудом тугих плодов.

Человек строит храмы, придумывает богов,

вышивает знамёна, кипит, закаляет сталь,

вычисляет врага, появляется слово шваль.

Шваль живёт и хлопочет на том берегу реки,

проявляется царь и царю говорят – реки

и веди. Царь речёт и ведёт всех просящих на…

Начинается голод/холера/чума/война.

Человек убывает, тучнеют стада косуль,

средь бирюз утихает… совсем утихает гул.

Человек засыпает, устал человек, заснул.

Панцирев Сергей, Венгрия, г. Будапешт

* * *

Никогда не любил борьбу.

Ни греко-римскую,

ни вольную, ни невольную.

Ни мужскую, ни тем более женскую

борьбу в грязи.

Ни дзюдо, ни самбо, ни прочие

императорские утехи.

Ни борьбу за урожай,

ни борьбу за трезвость,

ни борьбу за правое дело,

ни борьбу за место под солнцем.

Всё это — не те виды спорта,

в которых хотелось бы участвовать.

Даже зрителем. Даже судьёй.

Когда объявляют очередной раунд,

заранее ложусь на лопатки,

смотрю в потолок или в небо,

слушаю обратный отсчёт.

Времени

всё меньше.

Ремизова Ирина, Молдова, г. Кишинёв

тишина

 

сверяясь с картой или наобум,
как раб галерный, купленный по случаю,
идёшь сквозь моросящий белый шум,
желая тишины, но не беззвучия,

покуда тьмой не выпиты глаза
и к бездорожью ноги не прикованы —
но вздрогнет сердце, как в руке лоза,
расслышавшая жилу родниковую,

и вырвутся из-под семи земель

(коль верхняя не сеяна, не орана)
синичья разноцветная капель
и дальняя гроза степного ворона,

и листьев плеск, размеренно-морской,
и огуречный запах поздней молнии,
и светлый послежатвенный покой,
ещё не превратившийся в безмолвие.

3 МЕСТО

Веселов Алексей, Германия, г. Киль

* * *

Небо немного посветлело.

Я ловлю в воздухе

Общую растерянность раннего лета.

Весна закончилась, а что дальше?

Далёкий мой путь; но не так, как хотел:

В дороге хочу провести ещё миг,

А за этим мигом другой.

Впереди справа

Появляется зелёная плоскость косогора,

Над ней безошибочно вырастает

Белая труба крематория.

Я пришёл сюда, чтобы навестить могилу моего дедушки.

Хотел бы сказать, что не был здесь со дня прощания.

Но я не был и на самом прощании.

Иду, и иду, и иду, и иду.

Проспект так широк и пространства за ним.

Белый камень квадратной трубы.

Четырнадцатый колумбарий, двенадцатая стена.

Или наоборот

Двенадцатый колумбарий,

А стена – четырнадцатая?

Никак не могу вспомнить.

В щелях между плиток проросла трава.

Смотрю себе под ноги.

Солнце иногда показывается.

Чёрные силуэты бабочек садятся на шершавый бетон.

Наконец, я нахожу нужную ячейку.

Я несколько раз читаю надпись.

Дух мой объемлет трепет и ужас?

Да, но гораздо сильнее тоска.

Прошлые видны грехи.

Я провожу рукой по полированной поверхности плиты, смахиваю пыль.

Больше не смотрю на надпись, скорее на обрамление из бетонного профиля где вот-вот

обнажится арматура.

Некстати вспоминаю,

Как мы с дедушкой смотрели репортаж пятого канала со свалки крематория

И какую-то передачу о стоимости похорон. («только не зарывайте меня уж...»)

Сажусь на выцветшую деревянную скамейку.

Ещё чуть-чуть

Думаю.

Терентьев Дмитрий, Нижегородская обл., г. Нижний Новгород

* * *

– а что там на верхнем услоне

– там воздух

– и всё

– там много неба много волги

синий дебаркадер и казань как на ладони

– тогда едем

на шустром теплоходике капитан гусев

с портом приписки нижний новгород –

не судьба ли это – мы вышли в волгу

к правому крутому её берегу

доедем до печищ а дальше ящерками юркнем

меж пижмы и чертополоха

зверобоя и тысячелистника

до югары ослан

волжская тропа не покорится неречным людям

а мы волжане ступаем по ней легко

я толкаю коляску с пелагеей в небо

а выходит что пелагея едет по облакам

и тащит меня за собой

я не сопротивляюсь смешно болтаю ногами

как упавшая на спину бронзовка зелёная

– сегодня берегиня – сообщаю я

берегиня защитница всех кто живет по берегам рек

а волжан подавно – попроси её об улове –

закинь в волгу шнурок от панамы пелагеи –

вытащим огромного леща а хочешь сразу копчёного

жёлтый резиновый жирафик ушёл гулять

пока мы были на пикнике

эх пелагея видимо ему тут лучше

– а помнишь у гумилёва

далёко на озере чад изысканный бродит жираф

мы напишем на верхнем услоне в югары ослан

где воздух повсюду и небо

резиновый бродит жирафик

и обязательно вернёмся

а пока пелагея помаши жирафику ручкой

вон он стоит на соколке на историческом повороте

смотрит на тебя и плачет от любви к тебе

а ещё оттого как ты выросла за этот день

Ханова Елена, Приморский край, г. Владивосток

ВЫДОХ

Никакой манерности больше, Господи, никакой,

никаких "услышь мя, заметь, подай"…

Если сходит с неба такой покой

и без слов понятно, что вот он – Рай.

Если лист, упавший в речную гладь,

в отражённых путается облаках;

если ветер влажный готов обнять

и качать в прозрачных своих руках,

и легко целуя глаза, виски,

говорить застенчивой тишиной.

Если ветви каждой тугой изгиб

повторяет смысл и образ твой.

В этом слышно даже, как сад растёт,

как в скорлупку почки толкает цвет.

Ты воздушен, призрачен, распростёрт,

перевит лучами, как сотней лент.

Тень от птицы мягко скользит к траве,

остаётся только поднять глаза…

и такая нежность коснётся век -

ни вздохнуть, ни выплакать, ни сказать.