Валентин Новиков. Мне сегодня ещё вспоминать, кем я был

Чем это интересно

Prosodia — издание из Ростова-на-Дону, поэтому мы всегда особо радуемся, когда открываем для себя хорошего автора в Ростове. Первое впечатление, которое производят стихи, — с одной стороны, явная эстетизация языка, лексики, приводящая к его нарочитому искажению, усложнению, изысканности, с другой — как будто еще неготовый, разомкнутый субъект, пока удивляющий сам себя. В его сознании еще нет больших драм и сюжетов, для его зрения и обыденности — много, поскольку все, что попадает в поле зрения — творчески обыгрывается.

Справка о Валентине Новикове

Валентин Новиков родился в 2002 году в Ростове-на-Дону. Учится на мехмате Южного федерального университета. Пишет стихи около полутора лет, нигде не публиковался. Живет в Ростове-на-Дону.

***

над плодородным урочищем носится рёв органа:

«Всё, подъём! нам сегодня ещё расти,

размножаться, питаться. что было раньше октаном

в бурой массе — жирей и себя паси!»

под утробные звуки я, зенки едва продраив,

принимаюсь формироваться, расти-копить.

мне сегодня ещё вспоминать, кем я был, вплетая

в тела лапоть очередную нить.

кем я был? кем я буду, когда осунусь,

истончусь, похудею, на силос пойду и сныть?

я не верю, что homo homini humus

est, потому продолжаю выть.

из чего, верней, из кого я сделан?

я скажу это, как один из меня Гертруде:

«то не кажется мне, что я вспомню их в своём теле,

мне не кажется, нет — непременно будет!»

Нахичевань

Мимо летел газетный вал,

летела пыль — и снова мимо,

спускалась ночь. Я и не знал,

что от котельной столько дыма.

Бледнел опалубкой развал,

и вся дорога — только ямы,

я их по именам назвал

в своём сознании упрямом.

Я вниз спустился, а фиал

луны потёк в оконной раме.

И, будто что-то угадал,

я шёл широкими шагами.

Расплылся дом, как Тадж Махал,

я бросил взгляд — но снова мимо.

Луну на лямку нанизал

голубоватую от дыма.

***

Ива, гладь на воде,

крен тополей пизанский.

Тихое наше нигде —

хутор ретороманский.

Шёпот тысячи лон,

сон. Неизменно блёкл.

Да безвремённый звон

венецианских стёкол.

Туго забит водосток —

ворох ярёмных жилок.

Шарканье чьих-то ног,

лязганье диких вилок,

или то вилы? Взмах!

Раз! — разомкнулось время.

Ключ забился впотьмах,

и заскрипело стремя.

Тополь отбросил семя.

Ладно, рассвет, стирай,

раз разомкнулось время,

мой безнадёжный рай.

***

Идя по парку вдоль, вразрез сквозь пуха вату,

тиснёною строкой зажат в тиски,

аз папоротник зрю, бесполый, угловатый,

живущий исподволь, доисторически.

Сворачиваю вниз по чёрному тротвару —

в нём бёдер литосферных плит

ещё теплится жар, и в нашу манвантару

девона клинопись мне шепчет и горит.

Вновь эрозийную снимает ветер жатву,

но, прорастая в раскалённый сад,

топорщится подзол, сращений Бодхисаттва,

а лапы тополя во сто жердей гудят.

***

И солнце, и вентиль луны голубой,

и звёзды, как птицы над плавней, гурьбой,

и дыма катушка — растянуты в ряд

под небом, как Бога шпагат.

А ЛЭПа гудит голубой токоём,

а птицы, как звёзды в стакане моём —

я в гоне их сораствориться хочу

и места в растворе ищу.

Пустите хоть в шутку, пусть я, катион,

хелируюсь, и, как монах Родион,

я выведен буду из хаты своей

в стомерное утро полей.

И будут ковыль там, и плешками гай,

и выть мне шакалий начнёт курултай

о том, что гадюки свернулись в дуду

в зелёном и тонком, как завязь, саду…

И я, спотыкаясь, войду.