Алексей Пурин: так легко угадать!

Астры

Астры — томленье, мленье,
заговор, чары, плен,
медлящее мгновенье
на весах у Камен.

Ещё раз: златое стадо
в лазури — и свет, и цвет,
и старческая досада:
крыльев-то нет как нет!

Ещё раз: то, что желалось, —
роз опьянённых «ты»,
позднего лета жалость,
ласточки, их финты.

Ещё раз: предположенье —
но так легко угадать!..
И ласточкино скольженье
в ночь и речную гладь.

(Gottfried Benn, 1935)

Не позднее 2021.

Чем это интересно

Несмотря на то, что «Астры» — перевод, стихотворение это для Пурина знаковое. С него начинается вышедшая в 2021 году книга стихов с одноимённым названием «Астры». Вышедший тремя годами позже, в 2024 году, сборник имеет то же название.

С первого взгляда может показаться, что ничего особенного в этом стихотворении нет: цветут астры, летают ласточки, но зачем «ещё раз» об этом писать? Только чтобы перевести Бенна (Готфрид Бенн - немецкий поэт-экспрессионист, 1886 - 1956)? Тогда почему не перевести другой текст или другого поэта?

И почему Камены? У Бенна «Götter» — боги. Неужели права критик Ирина Роднянская, когда пишет: «Подыскивание «культурных двойников», ничего, по существу, не говорящих ни о предмете стихов, ни о себе самих, превращается последнее время в эпидемию, в шаблон. Достаточно перелистать книжку… Алексея Пурина…чтобы наткнуться на «критскую бронзу» загорающих тел… в связи с армейским дежурством…Спарту — в соседстве со спортгородком, Пергамский алтарь — в бане, где сгрудившиеся тела образуют подобие фриза».

Полагаю, Роднянская всё же ошибается. Камены здесь, среди этих астр, не просто говорят о многом, но они безошибочны, единственно возможны. Однако стоит заменить астры на любые другие цветы, кроме, пожалуй, роз, которые здесь есть и о которых ещё скажем, и Роднянская оказалась бы права.

Астры, как известно, произошли от греческого «ἄστρον», что значит «звезда», эти цветы и внешне похожи на звёзды. Камены — римские богини источников, на основании созвучия с латинским «carmen» («песня») были отождествлены с греческими музами, спутницами бога Аполлона.

«Звезда разрозненной плеяды!» — так обращается один поэт к другому, Боратынский к Вяземскому, там, в Золотом веке, где, по Лермонтову, «звезда с звездою говорит». Пурин, переводя Бенна на русский, говорит не о цветах, а о поэтах, которые, пока живы, действительно, пребывают «на весах у Камен».

Боратынский в «Осени» сравнил гибель поэта с падением звезды, а появление нового — с её рождением. Страшное и точное пророчество Боратынского в том, что «мир» остаётся безразличен и глух к судьбе вспыхивающих и гаснущих звёзд. Эта лёгкая иллюзия, что поэзия способна гармонизировать «мир» и сделать его лучше, разлетается, как дым:

Пускай, приняв неправильный полёт
И вспять стези не обретая,
Звезда небес в бездонность утечёт;
Пусть заменит её другая;
Не явствует земле ущерб одной,
Не поражает ухо мира
Падения её далекий вой,
Равно как в высотах эфира
Её сестры новорождённый свет
И небесам восторженный привет!

На излёте Серебряного века Боратынскому и Лермонтову отвечает Мандельштам в своём знаменитом «Концерте на вокзале»:

Нельзя дышать, и твердь кишит червями,
И ни одна звезда не говорит,
Но, видит Бог, есть музыка над нами,
Дрожит вокзал от пенья Аонид…

Тогда, у Мандельштама, появляются и розы:

Ночного хора дикое начало
И запах роз в гниющих парниках —
Где под стеклянным небом ночевала
Родная тень в кочующих толпах...

Позже Введенский напишет: «Горит бессмыслицы звезда,/она одна без дна»...
  
Постфактум можно долго и много говорить, но поэзия — это «мышление опущенными звеньями» по Мандельштаму, или «колоссальный ускоритель сознания» по Бродскому. Всё, сказанное мною выше, и, вероятно, многое другое, Пурин сумел вместить в четыре строки, обогатив перевод многочисленными отсылками и ассоциациями из русской поэзии.

«Родная тень в кочующих толпах» у Мандельштама — это, безусловно, Иннокентий Анненский, умерший на ступенях Царскоселького вокзала, «звезда», не оценённая по достоинству не только «миром», но и коллегами по цеху. Литературовед Елена Невзглядова писала, что «Анненский — единственный из великих, чья печальная судьба целиком лежит на совести современников, собратьев по перу».

Может показаться, что мы далеко уходим от самого Алексея Пурина, однако это не так, ибо представить себе Алексея Пурина самого по себе, вне контекста всей европейской литературы, невозможно. В личной биографии поэта мы не найдём ни политики, ни скандалов, ни громких судебных процессов, всё в ней более чем скромно: окончил Ленинградский технологический институт, отслужил в армии на границе с Финляндией, с 1989 года заведует отделом поэзии, а с 2002 года ещё и отделом критики журнала «Звезда».

Важна даже не поэтическая генеалогия, хотя на ней Пурин делает акцент, а нечто совсем иное, о чём лучше всего сказал сам Алексей Арнольдович, рецензируя другого поэта, не упомянуть которого не представляется возможным, а именно, Алексея Машевского. Пурин утверждает, что поэт, «его жизнь, его душа – все это только свеча, призванная питать огонь, не принадлежащий ни ему, ни вообще вещному миру, — огонь, уже поглотивший его предшественников и ставший ими… И… эта несколько претенциозная метафора нужна… лишь для объяснения того феномена, который неудачно назван поэтической «перекличкой»… Поэт становится зрелым, когда влияние на него старших собратьев превращается в завораживающее перешептывание с ними — кажущееся физически невозможным, как бы отменяющим законы временного континуума».

Если вдуматься, перед нами необыкновенно свежий, небывалый ещё (или незаслуженно позабытый) взгляд на призвание поэта. Оказывается, поэт — не гений, не творец, не яркая индивидуальность, а нечто вроде расходного материала для поддержания существования некоего огня, не принадлежащего не только лично ему, но и «вообще вещному миру», огня потустороннего, божественного, вечного.

Поэтому и ласточки Бенна у Пурина вовсе не ласточки, а «перешёптывание» с Фетом, в своё время обнаружившим эту не принадлежащую «вещному миру», иноприродную сущность поэзии:

Не так ли я, сосуд скудельный,
Дерзаю на запретный путь,
Стихии чуждой, запредельной,
Стремясь хоть каплю зачерпнуть?

Становится понятным и это анафорическое повторение «ещё раз» — ещё одна горящая свеча, ещё одна жизнь, если угодно, потраченная на то, чтобы передать дальше капризный и таинственный огонь, чтобы зачерпнуть ещё одну каплю «чуждой» и «запредельной» стихии.