Алексей Жемчужников: свои оплакивать утраты

Погибшая нива

Пред нами красовалась нива...

Какая странная краса!

Колосья, стоя горделиво,

Тянулись кверху, в небеса.

Влеченья их к надменным позам

Причину я разведал ту,

Что рожь, уж бывшая в цвету,

Побита утренним морозом.

Вот и разгадка — почему

Кичливый колос так упорен

В стремленьи ввысь. Увы! Ему

Поникнуть нечем. Он — без зерен.

И мне представилась тогда

Умов и душ людская нива,

Когда над ней стряслась беда.

Она, как эта, — молчалива...

Ей громко воля не дана

Свои оплакивать утраты...

Высоко в эти времена

Пустые головы подъяты.

1900

Чем это интересно

Алексей Михайлович Жемчужников, несомненно, принадлежит к поэтам, как следует не прочитанным и по достоинству не оценённым. В автобиографическом очерке, предварявшем первое собрание сочинений, вышедшее, когда поэту было уже за семьдесят, поэт признавался, что тянул с изданием своих стихов «из самолюбия», что он «никогда не был популярен». Лишь к концу жизни Жемчужников попадает под пристальное внимание общественности как истинный продолжатель традиций реализма, гражданственности, верности высоким общественным идеалам. Однако на пороге уже Серебряный век с его декадансом, символизмом, сбрасыванием с «парохода современности»...

Советское литературоведение отнеслось к Жемчужникову, умершему в 1908 году, скорее благосклонно, но поэт навсегда остался в тени Н. А. Некрасова, куда более масштабного обличителя и бичевателя социальной несправедливости. Советский писатель и публицист Борис Илёшин во вступительной статье к тому «Избранного» Жемчужникова, вышедшему в 1959 году, пишет: «Прутковский смех был вершиной творческой деятельности А. М. Жемчужникова. Сатирические произведения, написанные им в последующие годы, — умеренно-либеральны, политические убеждения — неопределенны и расплывчаты». В том же духе высказывается и литературовед Евграф Покусаев, автор предисловия к тому Жемчужникова в «Библиотеке поэта»: «шедевры гражданской лирики в демократический период русского освободительного движения создавались поэтами иного, чем Жемчужников, общественного склада», тогда как Жемчужников «революционных идей… не разделял, не увлекался ими даже на короткий срок и в молодости».

Сегодня, когда «идейные» критерии оценки поэзии, хочется надеяться, остались в прошлом, можно свежим взглядом посмотреть на творчество Алексея Жемчужникова. Тем более, что само понятие «гражданской» поэзии уже не воспринимается столь однозначно. Современный поэт Максим Амелин, утверждает, например, что гражданская лирика была возможна до тех пор, пока в начале 19 века не появилась публицистика как самостоятельный прозаический жанр.

Амелин в статье «Поэт и/или гражданин» пишет: «Уже в 30-е годы XIX-го в. поэт и гражданин настолько разошлись… что, казалось, никто и ничто не сможет объединить их заново. Но не тут-то было. В атмосфере повышенного давления на литературу со стороны государства появился Некрасов, создавший тот алхимический сплав новой поэзии с новой гражданственностью, который и получил название «гражданской поэзии» в его теперешнем смысловом наполнении».

Считая Некрасова поэтом «интереснейшим», Амелин замечает, что «влияние поэзии Некрасова на умы и сердца было отнюдь не художественным, но сугубо идеологическим, бесконечная же череда многотиражных изданий его стихов на рубеже двух столетий, увы, подготовила благодатную почву для трех русских революций».

«Погибшую ниву», впрочем, трудно отнести к гражданской лирике. В основе стихотворения — евангельская притча о сеятеле, у которого иное зерно «упало при дороге, и налетели птицы и поклевали то», иное «упало на места каменистые, где немного было земли, и скоро взошло», но «так как не имело корня, засохло», иное «упало в терние, и выросло терние и заглушило его». Очевидно, что зерно, о котором говорится в «Погибшей ниве», должно было принести добрый плод, ибо доросло до поры цветения. Однако из-за «утреннего мороза», некоего непредусмотренного божественным планом холода, с колосьями происходит нечто странное: они теряют способность родить зерно, но обретают гипертрофированное желание тянуться вверх.

Поэт многократно акцентирует своего рода гордыню, обуявшую колосья: «Колосья, стоя горделиво,//Тянулись кверху, в небеса», «Влеченья их к надменным позам», «Кичливый колос так упорен//В стремленьи ввысь». В последних строках поэт использует приём параллелизма: колосья сравниваются с умами и душами людей, не способных почувствовать свою опустошённость, не сознающих в своей гордыне собственной бесплодности.

Стихотворение написано в 1900 году, во время неслыханного общественного подъёма во всех сферах культуры, науки, экономики. Впереди столыпинские реформы, Блок только заканчивает работу над дебютным «Ante Lucem»… Однако поэтическое чутьё Жемчужникова уже угадало, что наступают «эти времена», смысл происходящего поэту уже ясен. Перед нами подлинная лирика, без всяких приставных прилагательных, лирика на все времена.

Невозможность соответствовать некрасовской линии сознавал и сам Жемчужников, что приводило к длительным периодам молчания поэта. В уже упомянутом автобиографическом очерке читаем: «Мне казалось, что мои стихи никому не нужны в такое серьезное время. Поэзия на «гражданские мотивы» была бы очень уместна в эпоху пробуждения ума и совести. Я сознавал все высокое ее значение, и меня к ней тянуло; но эти песни пел тогда Некрасов. Они были так сильны и оригинальны, что тягаться с ними я, конечно, не мог, а вторить им, хотя бы и не фальшивя, было бы излишне».

Трудно не заметить перекличку «Погибшей нивы» со знаменитой «Осенью» Евгения Боратынского:

Твой день взошёл, и для тебя ясна

‎Вся дерзость юных легковерий;

Испытана тобою глубина

‎Людских безумств и лицемерий.

Ты, некогда всех увлечений друг,

‎Сочувствий пламенный искатель,

Блистательных туманов царь — и вдруг

‎Бесплодных дебрей созерцатель,

Один с тоской, которой смертный стон

Едва твоей гордыней задушён.

В завершении нельзя не вспомнить знаменитую «Пушкинскую речь» Блока, в которой поэт недвусмысленно предупреждает: «Пускай же остерегутся… те чиновники», хочется добавить стихотворцы, литературоведы и критики, «которые собираются направлять поэзию по каким-то собственным руслам, посягая на ее тайную свободу и препятствуя ей выполнять ее таинственное назначение».