Аполлон Майков: подходит медленно Елена

***

Сидели старцы Илиона

В кругу у городских ворот;

Уж длится града оборона

Десятый год, тяжелый год!

Они спасенья уж не ждали,

И только павших поминали,

И ту, которая была

Виною бед их, проклинали:

«Елена! ты с собой ввела

Смерть в наши домы! ты нам плена

Готовишь цепи!..»

В этот миг

Подходит медленно Елена,

Потупя очи, к сонму их;

В ней детская сияла благость

И думы легкой чистота;

Самой была как будто в тягость

Ей роковая красота ...

Ах, и сквозь облако печали

Струится свет ее лучей ...

Невольно, смолкнув, старцы встали

И расступились перед ней.

1869

Чем это интересно

На первый взгляд стихотворение представляет собой пересказ эпизода из третьей песни «Илиады», где илионские старцы любуются Еленой, вышедшей на троянскую стену. Майков лишь слегка видоизменяет сюжет: Елена проходит рядом, и старцы вынуждены расступиться, чтобы пропустить её. У Гомера старцы любуются Еленой издалека:

Старцы, лишь только узрели идущую к башне Елену,

Тихие между собой говорили крылатые речи:

«Нет, осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцы

Брань за такую жену и беды столь долгие терпят:

Истинно, вечным богиням она красотою подобна!

Но, и столько прекрасная, пусть возвратится в Элладу;

Пусть удалится от нас и от чад нам любезных погибель!».

Антологические стихи Майкова оценил сам Виссарион Белинский: «в антологических стихотворениях г. Майкова стих — просто пушкинский, нет неточных эпитетов, лишних слов, натянутых или изысканных выражений, нет полутона фальшивого: в них он — истинный, глубокий и притом опытный, искушённый художник…».

«Эллинское созерцание составляет основной элемент таланта г. Майкова: он смотрит на жизнь глазами грека… иначе и не умеет ещё смотреть на неё» — заключает критик, обрадованный появлением такого дарования в годы, когда молодые поэты охотнее подражали Семёну Надсону, чем классическим образцам.

Иннокентий Анненский подметил некоторые особенности поэтики Майкова, наличие которых обусловило прелесть именно антологических стихов Аполлона Николаевича.

Анненский писал о Майкове, что это «была одна из тех редких гармонических натур, для которых искание и воплощение красоты является делом естественным и безболезненным». Кроме гармоничности Анненский отмечал созерцательность Майкова, удалённость его от «современности, от борьбы и полемики, от обличений и проповедничества». Майков относится к тем поэтам, у которых «запас их впечатлений держится и фильтруется долго и художественные образы складываются неприметно, медленно». Источником вдохновения Майкова служит «мир окаменелый, кристаллизовавшийся, отраженный», т. е. неисчерпаемая сокровищница мировой культуры, и прежде всего культуры античной.

Свойственна Майкову, по мнению Анненского, и некоторая статичность, способность запечатлеть момент, что сближает его поэзию с «живописью и отчасти скульптурой, особенно рельефом». С живописью стихи Майкова роднит и обилие красок и оттенков, цветовых эпитетов в его текстах. Анненский подмечает и то, что среди пейзажей Майков, совершенно по-эллински, «особенно любил изображать солнечный день, и солнце играет в его картинах и метафорах».

Дмитрий Мережковский сравнил Музу Майкова с самой Еленой Аргивской: «Можно судить Майкова, можно жалеть об его односторонности, но, как только предстанет, подобно Елене, величавая античная муза поэта, — самые строгие обвинители, если только чувствуют они власть красоты, должны, невольно смолкнув, встать и расступиться перед ней, как старцы Илиона».

За что же судил Майкова Мережковский? О какой односторонности он говорил? Мережковский писал: «Античный мир в самых совершенных художественных образах воплотил ту нравственную систему, в которой земное счастие является крайним пределом желаний. Христианство… противопоставляло земному счастью — счастие неземное и бесконечное, устремило волю человека за пределы видимого мира, за границу явлений».

Односторонность Майкова, о которой говорит Мережковский, именно и заключается в том, что Майкову «ни на одно мгновение не удалось проникнуть в сущность христианской идеи. Идея эта заключается в призрачности всего материального мира, в непосредственном сношении человеческой души с Богом… Майков, как языческий художник, влюбленный в красоту материального мира, не мог чувствовать его призрачности».

Не вдаваясь в полемику по поводу того, действительно ли христианство настаивает на «призрачности» материального мира, обратимся к приведённому нами стихотворению. Если сюжетно оно перекликается с «Илиадой», то по духу своему, по сути, скорее напоминает «Донник» Ивана Бунина.

Донник

Брат, в запыленных сапогах,

Швырнул ко мне на подоконник

Цветок, растущий на парах,

Цветок засухи — желтый донник.

Я встал от книг и в степь пошел...

Ну да, все поле — золотое,

И отовсюду точки пчел

Плывут в сухом вечернем зное.

Толчется сеткой мошкара,

Шафранный свет над полем реет —

И, значит, завтра вновь жара

И вновь сухмень. А хлеб уж зреет.

Да, зреет и грозит нуждой,

Быть может, голодом... И все же

Мне этот донник золотой

На миг всего, всего дороже!

И лирический субъект Бунина, и илионские старцы заворожены красотой: в «Доннике» это — золотое от жёлтых цветов поле, у Майкова — красота Елены. В обоих случаях присутствие в «материальном» мире этой красоты грозит людям бедой: у Бунина — нуждой и голодом, ибо, согласно народной примете, донник обильно цветёт к засухе, у Майкова — гибелью Трои и пленением её жителей. Красота в обоих случаях губительна не потому, что враждебна человеку, а потому что несоразмерна ему, потому что прорвалась в дольний мир из мира иного, платоновского, божественного. Созерцание этой красоты как раз и позволяет, по выражению Мережковского, заглянуть «за пределы видимого мира, за границу явлений», а возможность туда заглянуть в обоих стихотворениях хотя бы на миг ставится превыше всякого земного счастья. Обратим внимание, что у Гомера старцы, оценив красоту Елены, в последних двух строках фрагмента желают, чтобы она всё-таки удалилась из Трои, вернулась в Элладу. У Майкова старцы, сначала осуждавшие Елену, при приближении её смолкают, встают и расступаются.

Стихотворение Майкова, хотя и написанное на античный сюжет, проникнуто глубокой религиозной мыслью, и с языческой «односторонностью» Майкова, о которой пишет Мережковский, в этом случае трудно согласиться.