Галина Андреева: окраина после работы

Окраина после работы,
мне вид её грустный знаком,
солдат закрывает ворота
за пыльным грузовиком,

мелькают усталые лица,
и яркий плакат на реке
к ним пробует обратиться
на праздничном языке.

И Яуза, в стороны съехав
раскосыми берегами,
смотрит, кривясь от смеха,
на улицу вверх ногами.

Призывно гудит и растерянно
над насыпью электричка,
здесь каждая жизнь размерена
тяжёлым гудком фабричным.

Чем это интересно

Галина Петровна Андреева вошла в историю русской и советской литературы, как хозяйка «монмартрской мансарды» - квартиры на шестом этаже дома на Большой Бронной,8. Это самый центр Москвы.

Генрих Сапгир вспоминает: «Именно у нее, в комнате на Большой Бронной, собирались молодые поэты, читали свои стихи, ревниво или восторженно слушали чужие, обсуждали вся и все… Я сам там бывал в конце 50-х».

К Андреевой приходили: переводчик Андрей Сергеев, поэты Станислав Красовицкий, Валентин Хромов, Олег Гриценко.

Сейчас эту компанию называют «группой Черткова». Сам Чертков считал, что никакой группы никогда не было, а были друзья». Вероятно, так оно и было: термин «группа Черткова» появился лишь в начале 1990-х, а до того компанию (недолгое время) называли «кругом Красовицкого» - центральной фигурой считался поэт Станислав Красовицкий.

Объединяло компанию программа (неписанная): не участвовать в играх с государством, в советском культурном пространстве подлинно высокое искусство невозможно. А те, кто в играх участвует, достойны осуждения. Будь ты хоть сам Окуджава или Белла Ахмадулина.

Кем же была хозяйка мансарды?

Галина Петровна Андреева (1933-2016) родилась в семье врагов народа. В 1957 году окончила Московский педагогический институт иностранных языков. Работала стюардессой-переводчицей на внутренних рейсах.

Андреева вспоминала свои студенческие годы: «На первом курсе института на комсомольском собрании обсуждали мои стихи и нашли их безыдейными. Видимо, было такое поветрие, был конец 1952 года. Н. Горбаневская рассказывала мне позже, что примерно в то же время ее так же «прорабатывали» на филфаке МГУ. Перед собранием мой старый другеще со школьных лет Миша Г. долго наставлял меня, как себя  вести и что отвечать на предполагаемые вопросы. Мы, как обычно, бродили по Патриаршим прудам. Его советы были умны и логичны. Казалось, с их помощью я легко отвергну эти неумные нападки. На собрании к безыдейным стихам добавилось, что меня видели в коктейль-холле и что я люблю Вертинского. Постановлено было: стихов не писать, в коктейль-холл не ходить. «Ну как, ты согласна?» Позабыв умные Мишины советы, я совершенно искренне ответила, что раз собрание так постановило, я послушаюсь, хотя, по правде говоря, не понимаю, почему этого делать нельзя. После долгой паузы предложили приставить ко мне старшекурсницу, которая будет меня воспитывать. Через несколько дней Игорь Можейко, легкий и общительный человек, которого знали на всех факультетах, сказал мне, что в институте есть литобъединение, куда мне и надо пойти. Получалось, что таким образом писание стихов можно легализовать. Литобъединением руководил Гр. Левин, читавший нам в качестве образцовой поэзии Когана и Кульчицкого. Здесь мы все и познакомились — Стасик Красовицкий, Валя Хромов, Андрей Сергеев и Саша Орлов, чьи знаменитые стихи «Нет, не нам разряжать пистолеты» цитирует в своей книге Буковский, не называя автора. Стасик привел Олега Гриценко, Шатров пришел сам, а вот кто привел Лёню Черткова — не помню. Уроки Гр. Левина нас забавляли, но беседы между собой казались более содержательными, так что заседания наши продолжались где-нибудь на бульварах, а потом и вовсе перешли ко мне на Б. Бронную».


В мансарду приходили не только литераторы, но и художники, молодые ученые и другие «оригинальные личности». Не только москвичи, принимали здесь и гостей из Ленинграда, Бродского, например.

Жизнь на виду имела и очевидные минусы – интерес КГБ. После венгерских событий 1956 года посетителям мансарды пытались шить групповое антисоветское дело. Но не вышло, не нашли слабое звено. Только сам Леонид Чертков отправился в мордовские лагеря по статье 58.10.

Иногда мансарду называли «Клубом поклонников Галины Андреевой». Иногда Андрееву называли «проклятой поэтессой» Иняза (слова Хромова). Очевидно, что при этом имелись в виду внешние данные Галины, ее изысканный французский, занятия гимнастикой, а не ее поэтические способности.

Между тем, в 1966 году на советские экраны вышел фильм Анджея Вайды «Пепел и алмаз». Герой фильма читает отрывок из стихотворения Норвида в переводе Галины Андреевой.

Когда сгоришь, что станется с тобою:
Золой ли станешь мертвой на ветру?
Что своего оставишь ты в миру,
Уйдешь ли дымом в небо голубое?

Чем вспомнить нам тебя в юдоли ранней,
Зачем ты в мир пришел?
…Что пепел скрыл от нас?
А вдруг из пепла нам блеснет алмаз,
Блеснет со дна своею чистой гранью…

Собственные стихи Андреева стала публиковать только после 1993 года. В основном это журнальные публикации или коллективные сборники. Собственная книжка у Андреевой только одна, вышла в 2006 году. Еще два десятка стихотворений вошли в сборник «Прогулки в Кузьминках: Стихи».

Большинство стихов Андреевой – это пейзажная лирика. Часто это грустный взгляд сверху, из мансарды.

Дом с голубым карнизом,
изморозь на стене,
если посмотришь снизу,
виден огонь в окне.
...


Дома в тумане словно люстры
из разноцветных огоньков,
их перезвоны раздаются
над белой пропастью шагов.
...


Глухим сверканьем улиц мокрых
октябрьский город озарен,
чуть тронутый осенней охрой
истаявших древесных крон.

Как ни печалит увяданье,
с восторгом перед ним склонясь,
ты видишь на угрюмых зданьях
заката золотого вязь.

И здесь, и в дальнем отраженье
нас восхищает, не страшит
неповторимое стеченье
невидимых путей души.

Минуя зыбкие границы,
исчезновенья хочешь ты,
готовый тихо раствориться
в осеннем царстве красоты,

где гаснут золотые листья
в такой безвестной глубине,
что это выше бескорыстья
и доброты, доступных мне.

Чаще это печальные «стихопейзажи» московских окраин. Время действия - вторая половина серебряного века.

Весной особенно печален
вид заболоченных окраин.
Апрель в сплетеньи проводов
фабричных труб, подъёмных кранов,
берёт начало у реки
и растекается туманом,
а по мосту летят грузовики.
И я с толпою утренних людей
опять иду дорогою привычной,
весна врасплох нас застаёт везде,
она на крышах, там где гомон птичий
и в грохоте идущей электрички.

Окраина. По-своему красивы
её столбы на площади пустой,
неровных грязных улиц перспективы
и мокрых шин следы на мостовой,
деревья, позабывшие в апреле
тот белый траур мартовской метели.

Так забывать хотелось бы и мне,
как забывают листья без усилий,
как забывают о тяжёлом сне,
как может быть меня уже забыли.