Цитата на случай: "Жизнь есть вечное движенье, / Вечной смены красота; / Всё мгновенно, всё мечта..." И.А. Бунин

Леонид Григорьян: ростовская история

День памяти Леонида Григорьяна Prosodia отмечает его стихотворением, из-за которого в 1975 году третья книга поэта была уничтожена.

Медведев Сергей

фотография Леонид Григорьян | Просодия

РИМСКАЯ ИСТОРИЯ


1
Неотступающие тени,
Под перепалкой разночтений,
Меж прославлений и улик
Ваш образ смутен и двулик.

Здесь всё загадочно двоится,
Здесь Время пишет в два пера.
Здесь неподкупность очевидца
И жажда славы и добра.

На потаённую свободу
И на державу без прикрас
Два летописца-антипода
Глядят, не прикрывая глаз.

Я вижу вышедших из праха
И со щитом, и на щитах…
Ужасен Тацит без Плутарха,
Но пуст без Тацита Плутарх.

2
Какой тщеславный непокой
Гремит в литавры над Европой!
Какой воинственный, какой
Зовущий в прошлое некрополь!..

Не верю в триумфальный гуд
И величавые поковки –
Уже не первый год идут
Под монументами раскопки.

Галдят оратор и пиит
Во славу мудрости отцовой.
А государственность стоит
На лучевых и на берцовых.

Молчит подземная гряда –
Многовековое терпенье.
О них не скажешь никогда:
Да упокоются в успеньи!

Могучи эти костяки,
Засевшие в подпочве тяжко.
А всё иное – пустяки,
Нотариальная промашка.

И нет пронзительней родства.
И не сказать о нём словами.
И клонится плакун-трава
Над головами, головами…

3
Разумных и глупых, немых и речистых,
Всё то, что сказалось, не метя в сказанье,
Всех чистых и всех безнадёжно нечистых
Спрессуй до зерна и включи в описанье.

Занятье твоё не пройдёт безвозмездно,
Чревато расплатой любое касанье.
Но всё, что уносит летейская бездна,
Спрессуй до зерна и включи в описанье.

Себя не щади и других не помилуй,
Приникни к земле, изойди голосами.
Но всё, что врагов и собратьев вскормило,
Спрессуй до зерна и включи в описанье.

Ты станешь ночами судить с палачами,
Ты слёзы смешаешь с чужими слезами.
Ты будешь молчать. Но и это молчанье
Спрессуй до зерна и включи в описанье.

(из сборника «Дневник, 1975)


Чем это интересно


В цикле «Римская история» идет речь о двух типах описания истории. Один принадлежит Плутарху, второй – Тациту.

Жрец храма Аполлона в Дельфах Плутарх (45–120 гг. н.э.) не считал себя историком. Он говорил, что «задача истории, описывать событие за событием». У него были другие цели: «Мы пишем не историю, а жизнеописания, и не всегда в самых славных деяниях бывает видна добродетель или порочность, но часто какой-нибудь ничтожный поступок, слово или шутка лучше обнаруживают характер человека, чем битвы, в которых гибнут десятки тысяч, руководство огромными армиями и осады городов».

Главное, по Плутарху, чтобы человек, прочитавший его жизнеописания, мог извлечь какой-то урок: положительные черты героев взять как пример для подражания и учиться на чужих ошибках.

Судебный оратор и политик Тацит (середина 50-х – ок. 120 гг.), напротив, считал себя историком, старался дать объективную картину происходящего, тщательно изучал источники и старался восстановить последовательность событий.

Два подхода к описанию истории и представляет в своих стихах Леонид Григорьян:

Здесь неподкупность очевидца (Тацит)
И жажда славы и добра (Плутарх)

Григорьян считает Плутарха и Тацита антиподами. Однако у них есть и общее: их герои, в основном, политики и военные. Простой народ – и Плутарха, и у Тацита – безмолвствует. В то время как

...государственность стоит
На лучевых и на берцовых.

Григорьян, как Плутарх и Тацит, хочет описать мир, в котором он живет. Но дав право голоса тем, кто до сих пор этого права не имел.

Разумных и глупых, немых и речистых,
Всё то, что сказалось, не метя в сказанье,
Всех чистых и всех безнадёжно нечистых
Спрессуй до зерна и включи в описанье.

Как пишет Татьяна Бек, «по григорьяновским циклам 70–80-х годов можно будет восстановить быт полунищего российского интеллигента-"сошки", как по поздним вещам Юрия Трифонова (уместно тут вспомнить и прозу Виталия Семина – любимого григорьяновского друга и адресата его стихов – прозу городскую, горестную, сниженную, высокую). Дело даже не в материале и не в срезе, а в умении преображать "сквозную стекляшку нарпита", забегаловку, коммуналку, райком, ГБ, больницу и всяческие очереди, а также бормотуху, талоны на гречку, бечевку на кухне для стиранного под краном тряпья, самиздат – в знаки страха и сопротивления. Страх как основное подсознательное состояние советского человека с безжалостной печалью проанализирован поэтом (со времен Мандельштама эта дрожь в русской поэзии так пристально не воспроизводилась)».

Но вернемся в 1975 год.

Ростовская типография имени Калинина напечатала третью книгу 45-летнего Леонида Григорьяна. Тираж – 10 тысяч экземпляров, цена – 20 копеек. В сельской местности успели продать 300 экземпляров.

Один экземпляр отправили в Москву, в Главлит. Из Главлита экземпляр вернулся с двумя красными закладками.

Ростовский поэт Николай Скребов так описывал  дальнейшие события: «Столичных стражей гостайн смутили всего четыре строчки:

Ужасен Тацит без Плутарха,
Но пуст без Тацита Плутарх.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А государственность стоит
На лучевых и на берцовых.


Показывая мне этот экземпляр, заведующий отделом культуры обкома партии Всеволод Иванович Бутов сказал, что в сопроводительном письме из Главлита написано: "на усмотрение местных органов"».

Другими словами, цензоры не знали, как отнестись к тому, что государственность стоит на костях народах. Чья государственность – наша или римская? Должна ли она стоять или не должна? Можно ли об этом писать? Дело темное. Пусть решают местные органы. В Ростове решили, что писать об этом нельзя: конечно же, речь идет о нашей государственности.

По словам Скребова, на проходившем вскоре пленуме горкома секретарь по идеологии Пётр Васильевич Дзюбенко произнёс: «Ростиздат выпустил в свет антисоветскую книжонку некоего Григорьяна».

«Было срочно созвано правление писательской организации. <…> Шестью голосами против четырёх правление утвердило запрет на продажу книги. Ранней весной 1976 года откуда-то сверху было спущено "соломоново решение" – тираж книги "Дневник" ликвидировать и поручить издательству выпустить новую книгу Григорьяна с включением в неё лучших стихов из "Дневника". Собрали правление, которому надлежало одобрить этот, как теперь сказали бы, проект. Что оставалось делать? Не возражать же против издания новой книги потерпевшего. Проголосовали единогласно».


Справка об авторе


Леонид Григорьян родился в Ростове-на-Дону 27 декабря 1929 года. Отец был экономистом, мать – библиотекарем.

С 1948 по 1953 годы учился на романо-германском отделении историко-филологического факультета Ростовского государственного университета. Преподавал латынь в Ростовском медицинском институте.

Первая подборка стихов Григорьяна была опубликована в Ростове-на-Дону в 1968 году. В 1969 году в «Новом мире» был напечатан его перевод повести Альбера Камю «Падение», принесший автору некоторую известность.

Всего Григорьян выпустил 19 книг (поэзия и переводы Альбера Камю и Жан-Поля Сартра).

Леонид Григорьян умер 30 августа 2010 года.



О поэте читайте также в других материалах Prosodia:

Леонид Григорьян: «Как, не простившись, ты ушёл, Виталий»

Золотой двадцатый век Леонида Григорьяна

Prosodia.ru — некоммерческий просветительский проект. Если вам нравится то, что мы делаем, поддержите нас пожертвованием. Все собранные средства идут на создание интересного и актуального контента о поэзии.

Поддержите нас

Читать по теме:

#Стихотворение дня #Русский поэтический канон
Николай Клюев: «беседная изба» и «Белая Индия»

Сегодня исполняется 137 лет со дня рождения Николая Клюева, одного из главных представителей новокрестьянской поэзии. Prosodia рассказывает о стихотворении, в котором русская изба становится символом универсума.

#Стихотворение дня #Русский поэтический канон
Кари Унксова: «И слаба же я бабы на муку»

80-й день рождения забытой ленинградской поэтессы Кари Унксовой Prosodia отмечает ее необычным стихотворением о женской природе.