Михаил Луконин: время, верни мне все беды и горести!

***

Были поклонники,
стали читатели.
Стали товарищи,
были приятели.
Были влюбленности
и увлечения,
но в отдаленности
тают значения.
Были равнения
с теми и с этими,
были ранения,
стали отметины.
Время проверило,
время обдумало —
ветром с ладони
лишнее сдунуло.
Сдунуло лишнее,
легкое, слабое.
Время оставило
самое-самое.
И поговорка
теперь уже выучена:
счастья не знать бы,
несчастие выручило...
Да, помогли вы,
несчастья хорошие:
виски заметелило
серой порошею.
Время обдумало,
сдуло всё лишнее...
Время,
верни ты мне
бремя давнишнее —
лишнее, легкое,
сорное, ссорное,
всё неоткрытое,
всё неповторное.
Нет, не хочу,
чтоб несчастье лечило,
счастья того,
что несчастье вручило,
нет, не хочу я.
На бешеной скорости,
время,
верни мне все беды
и горести!
Слышишь, скорей
окуни меня в роздыми,
сбей с якорей
эти пристани-простыни!
Слышишь, —
туда,
где в далеком году
я под огонь
добровольно иду.

1966

Чем это интересно

Стихотворение написано в относительно стабильное и благополучное время советской истории. Луконин уже достаточно известный поэт, обладатель Сталинской премии. Война, голод, разруха далеко позади. Казалось бы, живи и радуйся. Однако радостью здесь и не пахнет, перед нами не ностальгия, не грусть, даже не горе, перед нами едва ли не крик отчаяния.

Поэт снова желает идти под пули, а ведь перед нами поэт-фронтовик, военный корреспондент, прошедший через две войны — Финскую и Великую Отечественную.

Были не только пули и «ранения», которые превратились в «отметины». Был, по словам поэта, и такой эпизод: «...Вышли к своим. И тут — ледяной душ: «Почему остались живыми?.. Где были целый месяц?..» — когда вместе с поэтом и другом Сергеем Наровчатовым в 1941-м месяц выбирались из окружения под Ельцом. Было и много других «несчастий», которые теперь кажутся «хорошими», ибо в своё время «помогли» разобраться в жизни и воспитали характер.

Этим «хорошим» несчастьям противопоставлено несчастье очевидно нехорошее, которое не конкретизируется, только связывается ассоциативно с «якорями» и «пристанями-простынями», с мирным временем:

Нет, не хочу,
чтоб несчастье лечило,
счастья того,
что несчастье вручило…

Несчастье, вручившее счастье, — война, счастье — победа. Но другое несчастье, затмившее радость победы, остаётся загадочным…

Ближе всех к разгадке подобрался критик и литературовед Лев Аннинский. Война тем и «хороша», что чётко делит мир на своих и врагов, на чёрное и белое, на хорошее и плохое. В мирное время всё оказывается гораздо сложнее.

Аннинский пишет: «лирический герой Луконина, открытый, доверчивый и ясный в своих отношениях с миром… оказался психологически не готов к тому, что в этом мире появился у него нравственный оппонент. Нет, не «враг», отчетливый и понятный, как когда-то фашист на фронте, а именно нравственный противовес его опыту: в близком человеке, в любимой женщине, чуть ли не в себе самом.

Легко все принимает этот противник, легко все забывает, живет он весело и шибко, он даже в притворстве — артист, наивное дитя, праздничное, праздное, порожнее.

Это какое-то странное соперничество, сложное соединение неприязни с азартом и соблазном. Словно извратил антипод что-то дорогое и самому герою, словно воплотил он что-то, в нем самом то ли недовоплощенное, то ли подавленное...».

Столкнуться с «нравственным оппонентом» Луконину пришлось на трёх уровнях. Помимо внутреннего духовного конфликта «нравственный оппонент», воплотившийся в Евгении Евтушенко, стал причиной разрыва с любимой женщиной. Кроме того, всё поколение «нравственного оппонента» — поколение шестидесятников — стремительно приходило на смену прежнему поколению фронтовиков.

Аннинский пишет: «Молодая смена, легким ветром просвистевшая мимо них и занявшая в начале шестидесятых годов авансцену поэзии, вызвала у поэтов фронта достаточно сложные чувства уже потому, что эти новые были легки поступью, а они — тяжелы, и закономерно, что самый тяжелый из них, Луконин, оказался на острие взаимодействия».

Аннинский утверждает, что Евтушенко украл у Луконина не только любимую, но и святая святых поэта — ритм и интонацию, тот самый луконинский «шатающийся стих». Только вот «содержание» заменил на противоположное: «Луконинская лирика шестидесятых годов есть его ответ непоследовательной артистической легкости, изменчивой игре, праздничной воздушности и пленительной наивности… Этот ответ: прямота, устойчивость, монолитная верность однажды избранному, жесткость, надежность... Это не просто тяжесть, это реакция тяжести на легкость».

Прослеживая поэтическую генеалогию Луконина, Аннинский справедливо отмечает, что поэзия эта в корне своём романтична. Ближайший родственник тут, разумеется, Маяковский, только гораздо больше, чем у Маяковского, выражена привязка к социуму и к историческому моменту. «Сын поколения» — так определяет Луконина Аннинский. Круг непосредственного влияния — Асеев, Луговской, Сельвинский, Тихонов. Ничего «вечного», никакой «тоски по мировой культуре» или метафизики. Нехитрая пролетарская романтика. Но стоит приглядеться к луконинским стихам внимательней, и на ум приходят совершенно, казалось бы, неожиданные строки Тютчева:

Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир.
Он их высоких зрелищ зритель,
Он в их совет допущен был —
И заживо, как небожитель,
Из чаши их бессмертье пил!

Единственное, чего боялся «тяжёлый» Луконин, это затяжной тяжёлой смерти. Аннинский пишет: «Летом 1976 года во Львове, гуляя с женой по парку, он встретил знакомого журналиста, не так давно перенесшего инфаркт. Тот человек улыбнулся, хотел что-то сказать, но лицо его исказилось, и он не смог произнести ни слова. Луконин сделался мрачен и молчалив.

Жена знала, о чем он думал. О том, что он, Луконин, ни за что не согласился бы так доживать свой век».

Умер поэт через несколько дней после этого случая от разрыва сердца.