Надежда Львова: я внезапно заметила, что вы уже не молоды

Долго шли бульваром, повернули обратно.
С грохотом трамвая слились злые слова.
Кажется, я назвала Вас развратным,
Заявила, что отныне я для вас мертва.

Что мою любовь Вы растоптали сами,
Что в душе только презренье и брезгливость…
Вы как-то сжались под моими словами,
Да изредка взглядывали по-детски боязливо!

Но когда я хотела одна уйти домой, –
Я внезапно заметила, что Вы уже не молоды,
Что правый висок у Вас почти седой —
И мне от раскаяния стало холодно.

Электрическим фонарем вспыхнуло прошедшее,
Нежность иглою сердце пронзила;
Я робко взяла Вашу руку, — и воскресший,
Вы растроганно твердили: «милая, милая!..»

1913, осень

Чем это интересно

В пятнадцать лет уроженка подмосковного Подольска дочь почтового служащего Надежда Львова стала подпольщицей, в шестнадцать се арестовали, в девятнадцать она начала писать стихи, а в двадцать два года застрелилась.

В 22 года вышел и единственный прижизненный сборник стихов «Старая сказка. Стихи 1911—1912 гг.» Предисловие к сборнику написал Валерий Брюсов, с которым Надежда познакомилась в 1911 году.

Незадолго до «Старой сказки» в том же 1913 году Валерий Брюсов выпустил книгу «Стихи Нелли». «Стихи» были посвящены Надежде Григорьевне Львовой. Открывало книжку стихотворение «Нелли» (так Брюсов звал девушку без посторонних)

Твои стихи — не ровный ропот
Под ветром зашуршавших трав,
Не двух влюбленных робкий шепот,
Не детский смех в чаду забав.

В твоих стихах — печальный опыт
Страстей ненужных, ложных слав;
В них толп несчетных грозный топот,
В них запах сумрачных отрав!

На черном фоне ночи ранней
Встает костер любви, и дым,
Что миг, все гуще, все туманней

Ложится над стихом твоим.
И вот, как плеск волны прибрежной.
Последний вздох, вздох безнадежный!

Ключевые строки – «В твоих стихах — печальный опыт/Страстей ненужных, ложных слав».

Опыт - печальный, страсти - ненужные. С женой Брюсов расставаться не хотел, роман с юной особой ему надоел. Еще в 1911 году он писал:

Посвящение

                     Н. Львовой

Мой факел старый, просмолённый,
Окрепший с ветрами в борьбе,
Когда-то молнией зажжённый,
Любовно подаю тебе.

Своей слабеющей светильней
Ожесточённый пламень тронь:
Пусть вспыхнет ярче и обильней
В руках трепещущих огонь!

Вели нас разные дороги,
На миг мы встретились во мгле.
В час утомленья, в час тревоги
Я был твой спутник на земле.

Не жду улыбки, как награды,
Ни нежно прозвучавших слов.
Но долго буду у ограды
Следить пути твоих шагов.

Я подожду, пока ты минешь
Над пропастью опасный срыв,
И высоко лампаду вскинешь,
Даль золотую озарив.

Как знак последнего привета,
Я тоже факел подыму,
И бурю пламени и света
Покорно понесу во тьму.

К 1913 году нести факел утомил Брюсова. Как пишет Ходасевич, с лета 1913 года Надя стала очень грустна. «Брюсов систематически приучал ее к мысли о смерти, о самоубийстве. Однажды она показала мне револьвер — подарок Брюсова».

Надежда Львова болезненно переживала разрыв. Трагическому восприятию мира способствовал и кризис самоидентификации: кто она – женщина или поэтка? А если поэтка, то на что имеет право?

Илья Эренбург, знавший Надю по совместной подпольной работе, писал о ней так: «Да, конечно, она застрелилась, считая, что привела ее к смерти любовь, — об этом говорят все ее посмертно опубликованные стихи. Но, может быть, именно стихи привели ее к смерти? Человеку очень трудно дается резкий переход от одного мира к другому. Надя любила Блока, но жила она книгами Чернышевского, Ленина, Плеханова, явками, «провалами», суровым климатом революционного подполья. Она вдруг оказалась перенесенной в зыбкий климат сонетов, секстин, ассонансов и аллитераций».

Мне хочется плакать под плач оркестра.
Печален и строг мой профиль.
Я нынче чья-то траурная невеста…
Возьмите, я не буду пить кофе.

Мы празднуем мою близкую смерть.
Факелом вспыхнула на шляпе эгретка.
Вы улыбаетесь… О, случайный! Поверьте,
Я — только поэтка.

Слышите, как шагает по столикам Ночь?..
Её или Ваши на губах поцелуи?
Запахом дышат сладко-порочным
Над нами склонённые туи.

Радужные брызги хрусталя —
Осколки моего недавнего бреда.
Скрипка застыла на жалобном la…
Нет и не будет рассвета!

1913, осень

Кричу… Но напрасно. И Вы, подошедший
С доверчивым жестом несмелых рук, —
Вы со страхом услышите в ночи сумасшедшей
В мои темные окна минувшего стук…

Воспоминанья — осенняя ветка…
Пожелтелые листья так жутко шуршат…
Ах, разве я женщина? Я только поэтка,
Как меня назвал Ваш насмешливый брат.

7 августа 1913.

Мне заранее весело, что я тебе солгу,
Сама расскажу о не бывшей измене,
Рассмеюсь в лицо, как врагу, —
С брезгливым презрением.

А когда ты съёжишься, как побитая собака,
Гладя твои седеющие виски,
Я не признаюсь, как ночью я плакала,
Обдумывая месть под шприцем тоски.

Последнее стихотворение написано 1 ноября 1913 года по старому стилю. До самоубийства оставалось меньше месяца.

26 ноября (по старому стилю) газета «Русское слово» сообщила о смерти «юной поэтессы Над. Григ. Львовой».

«Около 9 ч. вечера г-жа Л. позвонила по телефону к г-ну Б. и просила приехать к ней. Г-н Б. ответил, что ему некогда – он занят срочной работой. Через немного минут г-жа Л. заново подошла к телефону и сказала г-ну Б.:
– Если вы в текущее время не приедете, я застрелюсь».

Брюсов не приехал, Львова застрелилась. «Застрелившаяся оставила на имя поэта В.Я. Брюсова сообщение и целую кипу рукописей… Г-н Б. был жутко потрясен. Он более того не взял письма, оставленного покойной на его имя, не взял бумаг и рукописей, ещё, по-видимому, предназначавшихся для него».

Через полтора месяца Валерий Яковлевич написал стихи, посвященные Надежде. Он прочитал их на вечере «Свободной Эстетики» в столовой Литературно-Художественного Кружка.

Ходасевич вспоминал: «Все затаили дыхание — и не напрасно: первое же стихотворение оказалось декларацией. Не помню подробностей, помню только, что это была вариация на тему

Мертвый, в гробе мирно спи,
Жизнью пользуйся живущий, —

а каждая строфа начиналась словами: «Умершим — мир!» Прослушав строфы две, я встал из-за стола и пошел к дверям. Брюсов приостановил чтение. На меня зашикали: все понимали, о чем идет речь, и требовали, чтобы я не мешал удовольствию.