Николай Огарев: умираю утомленный

Мое надгробное

Несмотря на все пороки,
Несмотря на все грехи,
Был я добрым человеком
И писал свои стихи.

И писал их в духе бунта —
Из стремленья люд менять,
Находя в стихах отраду,
В бунте видя благодать.

Никогда переворота
Не нашел среди людей,
Умираю утомленный
Злом общественных скорбей.

1877

Чем это интересно

Историк литературы Павел Анненков (1813-1887) так писал об Огареве последнего, лондонского периода (в 1856 году Огарёв эмигрировал в Великобританию).

«Он уже был дряхлый старик, с медленною речью, мерцающими воспоминаниями в голове и всё-таки спокойный и равнодушный к лишениям. Он добродушно посмеивался только над своею негодностью к чему бы то ни было и над формой, какую принял конец его жизни».

Так Анненков описывает 63-летнего поэта, злоупотребляющего алкоголем. Следы этого «порока» можно найти и в стихах Огарева.

Порой и я — известно вам
Люблю одну, две, три бутылки
Хоть с вами выпить пополам:
Умы становятся так пылки,
Даётся воля языкам,
А там ложись хоть на носилки...
Но я боюся за одно:
Ну надоест нам и вино?..

Это фрагмент из огаревской поэмы «Юмор».

 Анненков пишет: «Последние, предсмертные годы свои он сошёлся с какой-то шотландкой госпожой Сузерленд, старую вдовой, уже имевший сына, которая полюбила его и сделалась его нянькой, любовницей и сестрой милосердия. На её руках он и умер в Гринич вследствие падения в припадке падучей болезни, которою он с детства страдал, и перелома спинной кости. Он ни о чём не сожалел, ни в чём не раскаивался и скудно жил на пенсию, которую ему производила ему фамилия Герцен, да временными пособиями от сестры».

Свои записки об Огареве Анненков заканчивает так: «За одно только можно, кажется мне, ручаться в этом рассказе, именно за верность основного тона и суждения о жизни и характер умершего поэта».

Николай Огарев родился в 1813 году в богатой и знатной семье: Платон Богданович(1777—1838) был действительным статским советником, мать Елизавета Ивановна Баскакова унаследовала от дяди богатое село Белоомут, пожалованное ему за участие в дворцовом перевороте 1762 года.

В 1820 году Огарёвы переехали в Москву, а в 1829 году Николай Огарёв поступил в Московский университет на правах вольнослушателя. В 1832 году он окончил нравственно-политическое отделение университета со степенью «действительного студента».

Нравственность Николай Платонович понимал не как большинство представителей своего круга.

Огонь, огонь в душе горит
И грудь и давит и теснит,
И новый мир, мечта созданья,
Я б тем огнем одушевил,
Преград где б не было желаньям
И дух свободно бы парил -
Все будет ясно предо мною,
Сорву завесу с бытия,
И все с душевной полнотою,
Все обойму вокруг себя.
Мне не предел одно земное
Душе - от призрака пустой,
В ней чувство более святое,
Чем прах ничтожный и немой.
Кто скажет мне: конец стремленью?
Где тот, кто б дерзкою рукой
Границу начертал мышленью
Непреступимою чертой?
Черту отринув роковую,
Я смело сброшу цепь земную.
Согретый пламенной мечтой,
Я с обновленною душой
Помчусь - другого мира житель -
Предвечной мысли в светлую обитель!

1832

В 1833 году за Огарёвым был установлен полицейский надзор, в 1834 году он был арестован, затем выпущен на поруки. Но в 1835 году Николай Платонович был отправлен в ссылку в Пензенскую губернию,где у Огаревых было имение. В 1835—1839 годах Николай отбывал ссылку в канцелярии пензенского губернатора.

В 1836 году поэт женился на племяннице губернатора - Марии Львовне Рославлевой (1817 — 1853). Вероятно, Николай увидел в Маше, потерявшей отца и внезапно обедневшей, родственную душу. Анненков писал о Рославлевой: «Очутившись со скудными средствами и в зависимости от посторонних лиц, она устраняла поползновения общества смотреть на неё горделивым и презрительным обращением с людьми, резким и чересчур иногда откровенным словом».

Однако Маша не оправдала надежд Николая. Сначала их отношения охладели, а затем Рославлева потребовала от Огарева подписать договор, гарантировавший ей компенсацию в случае его возможной смерти. Это было оформлено так, будто Огарёв взял у жены взаймы 50 тысяч рублей. Предполагалось, что деньги останутся у Николая, пока он жив, Мария Львовна на них претендовать не будет — зато станет получать ежегодно шесть процентов с капитала. Огарёв выполнял это обещание даже после расставания, выплачивая бывшей жене 3000 рублей ежегодно.

Сам Огарев объяснял: «Было бы невеликодушно не согласиться на это требование, тем более, что (я) предвидел наш конечный развод. За женой же моей я не получил ни копейки приданого, потому что отец ее промотал все свое состояние».

Некоторое время все были довольны , но затем Николай захотел жениться вторично, Мария развод не дала, Огарев лишил ее довольствия.

Рославлева подала в суд, ее интересы представляла ее подружка - дама сердца Николая Некрасова Авдотья Панаева. Авдотья выиграл суд, но деньги забрала себе. Рославлева в 1853 году умерла, но Огарев не смог вернуть деньги жены. Их не было.

О роли А. Я. Панаевой в скандальной истории, расстроившей российских демократов, некрасовед Корней Чуковский писал: "Мы не отрицаем того, что она могла истратить эти деньги: в то время она была большая мотовка и оставляла у портних и ювелиров огромные деньги, свои и некрасовские. Но ведь тут, может быть, виновата совсем не она, могли быть виноваты друзья Огарева, ведшие этот процесс... Если же она и присвоила какую-нибудь часть этих денег, то нечаянно, без плана и умысла, едва ли сознавая, что делает, - тратила деньги, не думая, откуда они, а потом оказалось, что деньги чужие. Это ведь часто бывает... Значит ли это, что он (Некрасов), присвоил себе огаревские деньги, что он ограбил и разорил Марию Львовну, что он, как выразился по этому поводу Герцен, "мошенник", "мерзавец" и "вор"? Нет, нисколько не значит... Кажется, вся его вина только в том, что под влиянием любимой женщины он пожалел Марию Львовну и посоветовал ей начать против Огарева процесс".

Но вернемся к «Надгробному» стихотворению Огарева.

Был я добрым человеком
И писал свои стихи.

И писал их в духе бунта —
Из стремленья люд менять,

Градус бунта у Огарева - один из самых высоких в русскоязычной поэзии – и русской дореволюционной, и в советской, и в нынешней

Под диким гнётом изнывая,
Томится русская земля:
Безгласны люди от Китая
До стен недвижного Кремля!
Живут и мрут среди смиренья
В молчаньи вялом поколенья.
Молчит запуганный мужик
Под гнётом маленьких владык!..

Тут тесно, тяжело дышать,
И хочется бежать, бежать,
Куда-нибудь уйти скорее
От этой жизни, пытки злее,
Из этой грязи вековой,
От этой родины «святой»!..

Вот другой пример:

Была уж майская пора,
И солнце жаркими лучами
Палило пышный град Петра;
По улицам народ толпами
Стремился с самого утра,
Ходили стройными рядами
Отряды длинные солдат:
В тот день назначен был парад.

Направил любопытный шаг
И я туда ж, хоть в самом деле
Я был непримиримый враг
Забавам воинским доселе
И не умел понять никак,
Как человек, в ком уцелели
Две мысли здравых как-нибудь,
На них мог с радостью взглянуть…


Понятно, что автору таких стихов безопаснее жить где-нибудь в Англии. В 1856 году Огарёв эмигрировал в Великобританию, жил в Лондоне, вместе с Герценом, которого знал с детства, выпускал «подрывную» литературу.

Заканчивается «Надгробное» следующими строчками.

Никогда переворота
Не нашел среди людей,
Умираю утомленный
Злом общественных скорбей.

В 1846 году Огарёв освободил крестьян Белоомута (1800 душ) от крепостной зависимости, простил долги и дал землю. Построил винокуренный завод, писчебумажную, суконную фабрики, и разорился - от миллионного состояния осталось только имение (имение он «проиграл» Панаевой)

В 1850 году пензенский губернатор обвинил Огарёва в участии в «коммунистической секте», поэта арестовали. Но вскоре отпустили.

В советское время в память об Огареве выпускали почтовые марки, его именем называли улицы, в том числе и в столице.

С 1993 года в Москве нет улицы, носящей имя Огарева, ей вернули первоначальное название – Газетный переулок. Не будет большим преувеличением сказать, что имя поэта, утопического социалиста и бунтаря ныне почти забыто.