Перси Биши Шелли: поэт как законодатель мира

4 августа исполняется 230 лет со дня рождения великого английского поэта-романтика Перси Биши Шелли. Эту дату Prosodia отмечает прочтением его «Оды западному ветру» – одного из самых известных и совершенных стихотворений автора.

Рыбкин Павел

Портрет Перси Шелли |  Просодия

Шедевр по праву рождения


В сборнике бесед Жана-Клода Карьера и Умберто Эко «Не надейтесь избавиться от книг» (2010) Жан-Клод утверждает: «Шедеврами не рождаются, шедеврами становятся». Имеется в виду, что великими те или иные произведения делают прочтения и толкования: чем их больше, тем вернее гарантия, что перед нами – шедевр. Подхватывая реплику собеседника, Эко вспоминает шекспировского «Гамлета». «Гамлет», считает он, «не является шедевром, это довольно бессвязная трагедия, в которой автору никак не удается свести воедино различные начала». Но, став загадкой из-за своей темноты, пьеса в конце концов стала шедевром.

«Ода западному ветру» никак не нельзя назвать обделенной читательским и исследовательским вниманием, по крайне мере в англоязычном мире. Но при она настолько убедительна сама по себе, что выглядит шедевром именно по праву рождения, а не по сумме толкований.

«Оду…» нельзя назвать и бессвязной: автор тут как раз мастерски свел воедино различные начала (жанровые, строфические, эмоционально-психологические, идеологические, философские, эстетико-теоретические – ниже о них подробнее). Это вообще очень ясные стихи. Но при повторном прочтении или просто более тщательном обдумывании они меняют свой смысл иногда на противоположный. И это только укрепляет единство текста.
Биографический контекст «Оды…»

Все сказанное можно пояснить на примере концовки. В приведенном переводе Б. Пастернака, который принято (и справедливо) хвалить за то, что в нем «космический пафос и неудержимый стихийный порыв английского поэта воссозданы…с исключительной энергией» (Г.Райтгауз), заключительная строка стихотворения вполне однозначна: за зимой неизбежно приходит весна, и она уже в пути.

Такой финал может быть прочитан, прежде всего, в автобиографическом контексте. Шелли из-за скандала вокруг самоубийства его первой жены, Гариетт Уэстбрук, вынужден был покинуть Англию и вместе с новой женой, Мери, автором «Франкенштейна…» (1818), поселился в Италии. В Риме, 7 июня 1819 года, от лихорадки умер их любимый сын Уилли. Потрясенные горем родители задумались о возвращении на родину. Этому мешало безденежье. К тому же, отец Мери, а заодно и наставник самого Шелли в юности, философ У. Годвин, неприятно удивил дочь крайне резким посланием, которое заканчивалось так: «Запомни также… хотя сначала ближайшие знакомые будут жалеть тебя в твоем состоянии, потом, увидев, что ты застыла в своем эгоизме, подавленности и безразличии к счастью других, они окончательно разлюбят тебя и будут только что терпеть тебя». Об этом пишет Галина Гальпер в своей биографии Перси и Мери Шелли «История заблудших» (2016).

В октябре того же 1819 года Шелли прочитал в «Куортерли ревью» оскорбительную рецензию на свою поэму «Лаон и Цитна» (1817). Рецензент не только обвинил поэта в эпигонстве (подражании Вордсворту), но и в том, что тот «убил, осмеял и предал анафеме самое чувствительное в нас – нашу религию». Поэт набросал черновик оправдательного письма одному из своих корреспондентов, издателю Чарльзу Оллиеру – набросок сохранился в записных книжках Шелли как раз вместе с черновиком «Оды западному ветру». В таких мрачных обстоятельствах вполне законно было призывать солнце и весну. Призывы оказались тщетны: в конце мая поэт утонул во время бури на море.

Политический контекст


Но у концовки стихотворения есть и политическое прочтение. «Ода…» была издана в 1820 году под одной обложкой с торжественной романтической драмой в стихах «Освобожденный Прометей». Драма заканчивается обращением Демогоргона, олицетворения неких вечных законов жизни и судьбы, к Титану:

Желайте лучшей перемены,
Пошлите в воздух звучный клич;
Вот чары, чтоб опять гармонии достичь, –
Не верить в торжество несовершенства;
Прощать обиды, черные, как ночь;
Упорством невозможность превозмочь;
Терпеть, любить; и так желать блаженства,
Что Солнце вспыхнет сквозь туман
И обессилеет отрава…

Г. Гампер отмечает сходство этого финала с основным пафосом «Обращения к ирландскому народу». Шелли сам издал его в 1812 году на грубой бумаге, чтобы расклеивать на стенах домов в Дублине: «… Я самым серьезным образом зову и протестантов, и католиков действовать в духе братства и гармонии…»

Как бы ни казались мягки призывы действовать в таком духе, поэт еще при жизни завоевал репутацию вольнодумца, атеиста и мятежника. Позднее К. Маркс назвал его «революционером с головы до пят, который всегда шел в авангарде социализма». Такие оценки очень вдохновляли советских литературоведов. Так, в предисловии к изданию «Шелли. Лирика» (1957) Б. Колесников написал, что его стихи «и сегодня не сходят со страниц зарубежных прогрессивных газет, их повторяют наизусть английские докеры и южноафриканские борцы за мир, индийские студенты и американские рабочие». На английском языке тоже нетрудно найти марксистские интерпретации «Оды западному ветру». Под этим углом зрения Весна в концовке выглядит не чем иным, как символом революции ну или как минимум позитивных социальных преобразований: «как вслед за зимой идет весны, так и век социальных бедствий и войн неизбежно сменится веком мира и процветания» (Б. Колесников).

Между тем, в оригинале заключительная строка «Оды…» совсем не так однозначна. Это, во-первых, не восклицание, как у Пастернака, а обращенный к западному ветру вопрос: «Если Зима приходит, может ли Весна быть далеко позади? (If Winter comes, can Spring be far behind?)» Во-вторых, вопрос этот – не вполне риторический. Отвечая на него буквально, а не метафорически, приходится признать, что Весна как раз осталась очень далеко позади – в самой первой строфе стихотворения. На это обратила внимание критик и преподаватель Йельского университета Джанин Джонсон. Она отмечает, что поэт меняет местами порядок времен года. Эта смена отмечена двумя «трубными раскатами» – в переводе Б. Пастернака. В оригинале Весна использует clarion (а это не только рожок, это главным образом горн или даже средневековые трубы, призывавшие воинов на битву). Зима – молчит, но западный ветер в финальном обращении к нему назван «трубой пророчества» (the trumpet of a prophecy - «пророческой трубою прозвучи» – в переводе К. Бальмонта). Тут уже впору думать не о звуках боевого горна, но об ангелах из «Откровения Иоанна Богослова». После того, как они трубили, на землю и людей обрушивались страшные беды.

Диалектика образов у Шелли


Мы разобрали всего лишь последнюю строчку стихотворения. И оказалось, что за «одним» у Шелли, как в диалектике Платона, всегда ясно различимо кровно связанное с ним «иное». Уже сам образ ветра диалектичен: он сразу и творец, и разрушитель. Стоит ли удивляться, что весна оказывается одновременно рядом и далеко позади.

Этот принцип проявляется во всем. Шелли сочинил «Оду…» 25 октября, во время бури, в лесу Кашине (теперь это парк во Флоренции), на берегу реки Арно. Стихи были написаны в один присест. Однако уже сама их структура поражает не только своей строгостью, но и многослойностью. Формально это ода, но в оригинале встречается и слово dirge (скорбная, в том числе погребальная песня). «Молитва» и «пророчество», сохранившиеся в русских переводах, тоже существенно обогащают нюансировку жанра.

Теперь о строфике: перед нами терцины, упакованные в сонет. Сонет в итоге получился неправильный, но такая неправильность – законное следствие соединения двух самых авторитетных строгих форм в поэзии, освященных именами, с одной стороны, Данте (хотя и он не презирал сонета), с другой – Петрарки и Шекспира.

Четное количество строк в строфе обычно диктует и четное количество строф. Диктат этот в случае с «Одой…» был бы тем более законным, что поэт толкует о четырех стихиях: земле, воздухе, воде и огне. Тем не менее, строф (сонетов) здесь пять. Водораздел обозначен опять-таки совершенно буквально: «Пучина расступается до дна…» В оригинале слои воды cleave themselves into chasms – «раскалывают себя на расселины», чтобы дать дорогу ветру.

Раскол этот готовит читателя к тому, что в четвертой строфе заходит речь не об огне как четвертой стихии, но о самом поэте. В пятой он сливается уже не только с ветром, но и с огнем.

Поэт как мыслитель


Образ поэта как эоловой арфы, лиры ветра, сугубо романтический, но он был повторен и развит в программном эстетико-философском трактате Шелли «Защита поэзии» (1822). Там же мысли поэта он охарактеризовал как «семена, в последующие эпохи становящиеся цветами и плодами» – знакомый по «Оде…» образ.

Вопреки расхожим представлениям о стихотворцах, особенно романтиках, как о сумасшедших (Шелли и самого так называли) в трактате отстаивается не просто глубокое родство поэзии и способности мыслить: настоящие мыслители провозглашаются поэтами. «Каждый, кто совершает переворот в области мысли, столь же обязательно является поэтом и не только потому, что творит новое, или потому, что его слова вскрывают вечные соответствия сущего через образы, причастные к жизни истины, но и потому, что он пишет гармоническими и ритмическими периодами, заключающими в себе главные элементы стиха, – этого отзвука вечной музыки бытия».

Здесь явственно слышится Платон. Философ изгнал поэтов из своего идеального государства. Но, следуя избранной логике, Шелли делает поэтом – самого Платона. «Деление на философов и поэтов чересчур поспешно. Платон был, по существу, поэтом – правдивость и великолепие его образов и благозвучие языка находятся на величайшей высоте, какую только можно себе вообразить». На том же основании поэтом оказывается и Бэкон.

В «Оде западному ветру» Шелли продемонстрировал, что и сам может быть мыслителем, причем в стихах. В финале трактата, как и в «Оде…», тоже звучит труба: «Поэты – это жрецы непостижимого вдохновения; зеркала, отражающие исполинские тени, которые грядущее отбрасывает в сегодняшний день; слова, выражающие то, что им самим непонятно; трубы, которые зовут в бой и не слышат своего зова; сила, которая движет другими, сама оставаясь недвижной.

Поэты – это непризнанные законодатели мира».

Ода западному ветру

I
О буйный ветер запада осенний!
Перед тобой толпой бегут листы,
Как перед чародеем привиденья,
То бурей желтизны и красноты,
То пестрым вихрем всех оттенков гнили;
Ты голых пашен черные пласты
Засыпал семенами в изобилье.
Весной трубы пронзительный раскат
Разбудит их, как мертвецов в могиле,
И теплый ветер, твой весенний брат,
Взовьет их к жизни дудочкой пастушьей,
И новою листвой оденет сад.
О дух морей, носящийся над сушей!
Творец и разрушитель, слушай, слушай!
II
Ты гонишь тучи, как круговорот
Листвы, не тонущей на водной глади,
Которую ветвистый небосвод
С себя роняет, как при листопаде.
То духи молний, и дожди, и гром.
Ты ставишь им, как пляшущей менаде,
Распущенные волосы торчком
И треплешь пряди бури. Непогода –
Как бы отходный гробовой псалом
Над прахом отбывающего года.
Ты высишь мрак, нависший невдали,
Как камень громоздящегося свода
Над черной усыпальницей земли.
Там дождь, и снег, и град. Внемли, внемли!
III
Ты в Средиземном море будишь хляби
Под Байями, где меж прибрежных скал
Спит глубина, укачанная рябью,
И отраженный остров задремал,
Топя столбы причалов, и ступени,
И темные сады на дне зеркал.
И, одуряя запахом цветений,
Пучина расступается до дна,
Когда ты в море входишь по колени.
Вся внутренность его тогда видна,
И водорослей и медуз тщедушье
От страха покрывает седина,
Когда над их сосудистою тушей
Твой голос раздается. Слушай, слушай!
IV
Будь я листом, ты шелестел бы мной.
Будь тучей я, ты б нес меня с собою.
Будь я волной, я б рос пред крутизной
Стеною разъяренного прибоя.
О нет, когда б, по-прежнему дитя,
Я уносился в небо голубое
И с тучами гонялся не шутя,
Тогда б, участник твоего веселья,
Я сам, мольбой тебя не тяготя,
Отсюда улетел на самом деле.
Но я сражен. Как тучу и волну
Или листок, сними с песчаной мели
Того, кто тоже рвется в вышину
И горд, как ты, но пойман и в плену.
V
Дай стать мне лирой, как осенний лес,
И в честь твою ронять свой лист спросонья.
Устрой, чтоб постепенно я исчез
Обрывками разрозненных гармоний.
Суровый дух, позволь мне стать тобой!
Стань мною иль еще неугомонней!
Развей кругом притворный мой покой
И временную мыслей мертвечину.
Вздуй, как заклятьем, этою строкой
Золу из непогасшего камина.
Дай до людей мне слово донести,
Как ты заносишь семена в долину.
И сам раскатом трубным возвести:
Пришла Зима, зато Весна в пути!

1819,
Пер. Б. Пастернака

Prosodia.ru — некоммерческий просветительский проект. Если вам нравится то, что мы делаем, поддержите нас пожертвованием. Все собранные средства идут на создание интересного и актуального контента о поэзии.

Поддержите нас

Читать по теме:

#Стихотворение дня #Русский поэтический канон
Дмитрий Ознобишин: гуляет по Дону казак молодой

155 лет назад,14 августа 1877 года, умер поэт и переводчик Дмитрий Ознобишин. Prosodia вспоминает поэта его переводом со шведского, ставшего русской народной песней.

#Стихотворение дня #Русский поэтический канон
Последний миг русской Сафо

11 августа 1885 года по новому стилю в Таганроге родилась Софья Парнок – поэтесса, которую не раз называли «русской Сафо». По этому поводу Prosodia заново прочитала одно из ключевых стихотворений цикла «Ненужное добро». Он был результатом финального творческого подъема Парнок, но напечатан впервые в 1979 году.