Василий Петров: в нём фурии раздули гнев

На войну с турками (отрывок)

Султан ярится! ада дщери,

В нем фурии раздули гнев.

Дубравные завыли звери,

И волк и пес разинул зев;

И криками нощные враны,

Предвозвещая кровь и раны,

Все полнят ужасом места;

И над сералию¹ комета

Беды на часть полночну света

Трясет со пламенна хвоста!

Война, война висит ужасна,

Россия, над твоей главой,

Секване² мочь твоя опасна;

Она рог стерти хочет твой.

Ты в том винна́ пред ней едином,

Что ты ей зришься исполином;

Ты кедр, а прочи царства — трость.

Так ты должна болеть, сражаться,

И в силах ты должна теряться,

Чтоб ей твоею тратой рость.

Так часто гады ядовиты,

Залегши в лесе под кустом,

Кудрявой зеленью закрыты

И палым со древес листом,

Когда кто мимо понесется,

И куст, им тронут, затрясется,

Грозя полудню их открыть,

Да мнимую напасть умалят,

Прохожего от страху жалят,

Чтоб им раздавленным не быть.

Чудовища всеродны ада,

Всё злое, кроме лишь себя,

Она бы выставити рада,

Россия, супротив тебя.

Но турк пошлет свои знамена,

А аду кознь ея замена.

То жаляща меж трав змия.

Да скроет зависть от Европы,

Она лишь будет весть подкопы:

Мощь — турков, умыслы — ея.

1769

Чем это интересно

Поэт Максим Амелин, знаток творчества Василия Петрова, утверждает: «Отсутствие такого крупного поэта в круге активного чтения не может не сказываться на состоянии не только поэзии, но и культуры в целом. Не верите мне — поверьте хотя бы Пушкину и убедитесь на своем опыте».

Дело в том, что Пушкин в одном из стихотворений назвал Петрова «вещим пиитом»:

Мордвинов, не вотще Петров тебя любил,

Тобой гордится он и на брегах Коцита:

Ты лиру оправдал, ты ввек не изменил

Надеждам вещего пиита.

Пушкин имел в виду следующее: сенатор Николай Семёнович Мордвинов был единственным, кто не побоялся открыто выступить против смертного приговора декабристам, чем и оправдал любовь к себе Василия Петрова, к моменту восстания давно уже умершего.

Случай подходящий, но для звания «вещего пиита» не достаточный. Однако, если при чтении вышеприведённого фрагмента мысленно заменить султана на президента, сераль на Еврокомиссию или Пентагон, или ещё на что-нибудь сообразно вкусу (Секвану, кстати, можно оставить: и Сена, и протекающая через Брюссель Сенна прекрасно подходят), то сомнений не остаётся — перед нами пиит вещий. И это всего лишь фрагмент одной оды. Дальнейшее чтение Петрова только укрепляет в подобном мнении.

Другое важное обстоятельство также было отмечено Максимом Амелиным: «Сатирическая соль с перцем перемешаны в посланиях Петрова густо, они до сих пор вызывают хохот. Словечки московских улиц, не всегда поддающиеся точному истолкованию, так и жгут».

Словечки, разумеется, жгут, но как-то сомнительно, чтобы при чтении Ея Императорскому Величеству оды «На приобретение Крыма», например, предполагался «хохот». Хотя всё может быть. Одно несомненно: сейчас читать Петрова без смеха невозможно, в какой-то момент непременно проберёт.

Вероятно, дело тут не только в «разухабистом» языке Петрова или в «предельной зримости образов», о которых упоминает Амелин, но в своеобразном эффекте приращения смысла, возникающего не столько в текстах Петрова, сколько в контексте, в котором эти тексты прочитываются.

А контекст этот настолько печален, что вызывает смех.

Василий Петров, как и его близкий друг Григорий Потёмкин, и все прочие «екатерининские орлы» были деятелями эпохи Просвещения — эпохи, породившей лёгкую иллюзию, будто человеческому разуму под силу организовать общественную жизнь должным образом — достаточно искоренить мракобесие и предрассудки, внедрить в общественную практику достижения бурно развивающихся наук, наладить социальные лифты, и наступит процветание.

При этом Петров был монархист, отсюда его бесконечные восхваления в адрес императрицы. Восхваления эти столь обильны, что Максим Амелин говорит о смене объекта «гипертрофированной любви, свойственной европейской барочной поэзии: любовь к абстрактной женскости замещается у него любовью к России… возможно, не менее абстрактной, но воплощенной во вполне конкретном образе императрицы Екатерины II». Как мне кажется, Екатерина для Петрова олицетворяет не только Россию, но и идеалы Просвещения, рационалистическую программу общественного переустройства:

Небесны коль светила стройно

Текут в предписанных кругах,

Согласно столь же и пристойно

В земных течение делах,

В своем вещь кажду у́зрим чине:

Угодно так Екатерине…

(Из оды «На сочинение нового Уложения»)

Виссарион Белинский, чьи «ложные», по мнению Амелина, «суждения, принятые за неоспоримые постулаты…, определили фактически на 150 лет общее отношение не только к Петрову, но и к иным поэтам екатерининского времени», был наследником идей Просвещения, но монархистом не был, поэтому и воспринимал Петрова и иных поэтов екатерининского времени как идейных врагов. Амелин пишет: «того же Белинского, и последующую демократическую критику, одержимую идеями народности и гражданственности в литературе… в Петрове особенно сильно раздражал государственнический и «верноподданнический», как им казалось, пафос его одических сочинений».

У современного читателя, в чьей исторической памяти хранится информация обо всех возможных способах общественного устройства, от абсолютной монархии, до абсолютной анархии, раздражение, полагаю, и сменяется тем «хохотом», о котором говорит Амелин. То же касается и военно-патриотической тематики Петрова, и вообще одического пафоса как такового.

Так неужели, если все средства перепробованы, ничего кроме смеха не остаётся? Только, почему же все? Положим, человеческий разум не справился с поставленной задачей, так и Бог с ним, с человеческим-то разумом. Спроектировать систему искусственного интеллекта, назвать её Екатериной в честь действительно одной из лучших правительниц, когда-либо занимавших российский трон. А ода по случаю восшествия на престол уже готова, и, полагаю, не одна:

Я чувствую власть новой музы!

Сильнейша грому и огня

Любовь, чем тверды мира узы,

Воспламеняет днесь меня;

И нову мне вливая душу,

Велит парить, оставя сушу,

Ко высшим, нежель Пинд, горам;

Велит, да сердца страх отрину,

Чтоб созерцать Екатерину,

Судьбы отверст мне кажет храм.

С высот нерукотворна трона,

Кой тверже адамантских гор,

Та мещет, вечности из лона,

Един на все вдруг ми́ры взор.

Не значат старость в ней седины;

Весь век пред ней, как миг единый:

Как точка, цела связь стихий:

Пред нею таинства разгнуты;

Стоят со трепетом минуты

Между творений всех бытий.

(Из оды «На заключение с Оттоманскою Портою мира»)

В свете всего вышесказанного, приходится признать, что Пушкин далеко глядел, назвав Петрова «вещим пиитом».

¹Сераль — дворец турецкого султана.

²Франция, названная по реке Сене (Секване).