Вениамин Блаженный: Вот и стали мы оба с Тобой, мой Господь, стариками
31 июля 1999 года ушел из жизни Вениамин Михайлович Блаженный. Prosodia вспоминает белорусского поэта, пожалуй, самым известным его стихотворением.
Сколько лет нам, Господь?.. Век за веком с Тобой мы стареем…
Помню, как на рассвете, на въезде в Иерусалим,
Я беседовал долго со странствующим иудеем,
А потом оказалось – беседовал с Богом самим.
Это было давно – я тогда был подростком безусым,
Был простым пастухом и овец по нагориям пас,
И таким мне казалось прекрасным лицо Иисуса,
Что не мог отвести от него я восторженных глаз.
А потом до меня доходили тревожные вести,
Что распят мой Господь, обучавший весь мир доброте,
Но из мертвых воскрес – и опять во вселенной мы вместе,
Те же камни и тропы, и овцы на взгорьях всё те.
Вот и стали мы оба с Тобой, мой Господь, стариками,
Мы познали судьбу, мы в гробу побывали не раз
И устало садимся на тот же пастушеский камень,
И с Тебя не свожу я, как прежде, восторженных глаз.
В словах «самое известное стихотворение Блаженного» есть некоторая натяжка. Известность и Блаженный не нашли друг друга. Хотя в начале 90-х стихи Вениамина Михайловича привлекли к себе внимание относительно широких масс – прежде всего религиозностью. Кроме того, стихи были неожиданно разнообразны: оказалось, что еще в 1940-х Вениамин писал верлибры, а «красной нитью» через все его творчество прошла женская тема.
О Блаженном вышло несколько фильмов, один из них с участием Юрия Шевчука. Было издано порядка десятка его книг. Вениамина Михайловича стали называть центральной фигурой в русской поэзии Белоруссии. Тем не менее, и сейчас широким массам Блаженный по-прежнему неизвестен.
Приведенное выше стихотворение служило иллюстрацией, как поэт в русле иудаистской традиции в сочетании с русским юродством разговаривает с Богом и страстно признается ему в любви.
Священник и поэт Сергей Круглов написал о впечатлении, которое на него произвело это стихотворение: «Меня, уже тогда ставшего православным священником, стихотворение потрясло. Я думал: можно быть всесторонне воцерковленным, знать все тонкости православного догматического богословия и богослужения, усердно поститься и совершать молитвенные правила – но как достичь вот такой близости к Богу, обнаженной, предельной, трагической в своей простоте?.. Такая близость – что это: результат трудов, борений, аскезы, или – просто невероятный дар благодати Божией человеческому сердцу? Тогда же я впервые услышал имя автора стихов – Вениамина Михайловича Айзенштадта, чьи стихи любители поэзии знают под его псевдонимом «Вениамин Блаженный».
Кстати, поэт крестился только в середине 1990-х.
Вениамин Айзенштадт родился 15 октября 1921 года в Витебской губернии.
Белорусский поэт Дмитрий Строцев познакомился с Блаженным в конце 80-х. По словам Дмитрия, Блаженный так неоднократно обозначал важные вехи своей жизни: «открытие им поэзии в его «мальчишеском Витебске», это, тогда же, встреча взглядом со Христом в разрушенной и оскверненной церкви, «хасидские» уроки нищенской свободы, которые преподавал отец».
Об отце Михаил написал:
Отец мой – Михл Айзенштадт – был всех глупей в местечке.
Он утверждал, что есть душа у волка и овечки.
Он утверждал, что есть душа у комара и мухи.
И не спеша он надевал потрепанные брюки.
Когда еврею в поле жаль подбитого галчонка,
Ему лавчонка не нужна, зачем ему лавчонка?..
И мой отец не торговал – не путал счёта в сдаче…
Он черный хлеб свой добывал трудом рабочей клячи.
– О, эта черная страда бесценных хлебных крошек!..
…Отец стоит в углу двора и робко кормит кошек
Другие важные вехи в жизни Блаженного в пересказе Строцева: «самоубийство любимейшего старшего брата, студента журфака в белорусском университете, во время чисток после убийства Кирова, связанное с этим помрачение рассудка и мытарства по советским психушкам, война, голодное учительство в эвакуации в Горьковской области, софийная доброта простой деревенской женщины к учителю-инородцу, дружба с цыганами и бродягами-дезертирами во время пеших походов из деревни в горьковскую библиотеку, послевоенные встречи с Семеном Кирсановым, Олешей и Пастернаком, самозабвенные влюбленности, чудесное знакомство с будущей женой Клавдией Тимофеевной, открытие единства живых и мертвых, связанное с невозможностью признания смерти родителей, установление непрерывного поэтического общения с ними, принятие родства со всеми живыми тварями, усыновление кота».
Моление о кошках и собаках,
О маленьких изгоях бытия,
Живущих на помойках и в оврагах
И вечно неприкаянных, как я.
Моление об их голодных вздохах...
О, сколько слёз я пролил на веку,
А звери молча сетуют на Бога,
Они не плачут, а глядят в тоску.
Они глядят так долго, долго, долго,
Что перед ними, как бы наяву,
Рябит слеза огромная, как Волга,
Слеза зверей... И в ней они плывут.
Они плывут и обоняют запах
Недоброй тины. Круче водоверть –
И столько боли в этих чутких лапах,
Что хочется потрогать ими смерть.
Потрогать так, как трогают колени,
А может и лизнуть её тайком
В каком-то безнадежном исступленье
Горячим и шершавым языком...
Слеза зверей, огромная, как Волга,
Утопит смерть. Она утопит рок.
И вот уже ни смерти и ни Бога.
Господь-собака и кошачий Бог.
Кошачий Бог, играющий в величье
И трогающий лапкою судьбу –
Клубочек золотого безразличья
С запутавшейся ниткою в гробу.
И Бог собачий на помойной яме.
Он так убог. Он лыс и колченог.
Но мир прощён страданьем зверя. Amen!
...Всё на помойной яме прощено.
Понятно, что в советское время такие стихи вряд ли могли быть опубликованы. Роль поэтического общения, кроме упомянутых выше встреч с поэтами, выполняла многолетняя переписка с Борисом Шкловским, Арсением Тарковским, Инной Лиснянской, Семеном Липкиным, с Зинаидой Миркиной и Григорием Померанцем. Им стихи Блаженного нравились. Тарковский советовал расширить тематический диапазон, мол, не надо так много о смерти.
Иногда «актуальная повестка» просачивалась в стихи Блаженного. Но все равно получалось о Боге и смерти.
Дети, умирающие в детстве,
Умирают в образе зайчат,
И они, как в бубен, в поднебесье
Маленькими ручками стучат.
«Господи, на нас не видно раны
И плетей на нас не виден след…
Подари нам в небе барабаны,
Будем барабанить на весь свет.
Мы сумели умереть до срока –
Обмануть сумели палачей…
Добрести сумели мы до Бога
Раньше дыма газовых печей.
Мы сумели обмануть напасти,
Нас навеки в небо занесло…
И ни в чьей уже на свете власти
Причинять нам горести и зло».
Помню, как на рассвете, на въезде в Иерусалим,
Я беседовал долго со странствующим иудеем,
А потом оказалось – беседовал с Богом самим.
Это было давно – я тогда был подростком безусым,
Был простым пастухом и овец по нагориям пас,
И таким мне казалось прекрасным лицо Иисуса,
Что не мог отвести от него я восторженных глаз.
А потом до меня доходили тревожные вести,
Что распят мой Господь, обучавший весь мир доброте,
Но из мертвых воскрес – и опять во вселенной мы вместе,
Те же камни и тропы, и овцы на взгорьях всё те.
Вот и стали мы оба с Тобой, мой Господь, стариками,
Мы познали судьбу, мы в гробу побывали не раз
И устало садимся на тот же пастушеский камень,
И с Тебя не свожу я, как прежде, восторженных глаз.
Чем это интересно
В словах «самое известное стихотворение Блаженного» есть некоторая натяжка. Известность и Блаженный не нашли друг друга. Хотя в начале 90-х стихи Вениамина Михайловича привлекли к себе внимание относительно широких масс – прежде всего религиозностью. Кроме того, стихи были неожиданно разнообразны: оказалось, что еще в 1940-х Вениамин писал верлибры, а «красной нитью» через все его творчество прошла женская тема.
О Блаженном вышло несколько фильмов, один из них с участием Юрия Шевчука. Было издано порядка десятка его книг. Вениамина Михайловича стали называть центральной фигурой в русской поэзии Белоруссии. Тем не менее, и сейчас широким массам Блаженный по-прежнему неизвестен.
Приведенное выше стихотворение служило иллюстрацией, как поэт в русле иудаистской традиции в сочетании с русским юродством разговаривает с Богом и страстно признается ему в любви.
Священник и поэт Сергей Круглов написал о впечатлении, которое на него произвело это стихотворение: «Меня, уже тогда ставшего православным священником, стихотворение потрясло. Я думал: можно быть всесторонне воцерковленным, знать все тонкости православного догматического богословия и богослужения, усердно поститься и совершать молитвенные правила – но как достичь вот такой близости к Богу, обнаженной, предельной, трагической в своей простоте?.. Такая близость – что это: результат трудов, борений, аскезы, или – просто невероятный дар благодати Божией человеческому сердцу? Тогда же я впервые услышал имя автора стихов – Вениамина Михайловича Айзенштадта, чьи стихи любители поэзии знают под его псевдонимом «Вениамин Блаженный».
Кстати, поэт крестился только в середине 1990-х.
Вениамин Айзенштадт родился 15 октября 1921 года в Витебской губернии.
Белорусский поэт Дмитрий Строцев познакомился с Блаженным в конце 80-х. По словам Дмитрия, Блаженный так неоднократно обозначал важные вехи своей жизни: «открытие им поэзии в его «мальчишеском Витебске», это, тогда же, встреча взглядом со Христом в разрушенной и оскверненной церкви, «хасидские» уроки нищенской свободы, которые преподавал отец».
Об отце Михаил написал:
Отец мой – Михл Айзенштадт – был всех глупей в местечке.
Он утверждал, что есть душа у волка и овечки.
Он утверждал, что есть душа у комара и мухи.
И не спеша он надевал потрепанные брюки.
Когда еврею в поле жаль подбитого галчонка,
Ему лавчонка не нужна, зачем ему лавчонка?..
И мой отец не торговал – не путал счёта в сдаче…
Он черный хлеб свой добывал трудом рабочей клячи.
– О, эта черная страда бесценных хлебных крошек!..
…Отец стоит в углу двора и робко кормит кошек
Другие важные вехи в жизни Блаженного в пересказе Строцева: «самоубийство любимейшего старшего брата, студента журфака в белорусском университете, во время чисток после убийства Кирова, связанное с этим помрачение рассудка и мытарства по советским психушкам, война, голодное учительство в эвакуации в Горьковской области, софийная доброта простой деревенской женщины к учителю-инородцу, дружба с цыганами и бродягами-дезертирами во время пеших походов из деревни в горьковскую библиотеку, послевоенные встречи с Семеном Кирсановым, Олешей и Пастернаком, самозабвенные влюбленности, чудесное знакомство с будущей женой Клавдией Тимофеевной, открытие единства живых и мертвых, связанное с невозможностью признания смерти родителей, установление непрерывного поэтического общения с ними, принятие родства со всеми живыми тварями, усыновление кота».
Моление о кошках и собаках,
О маленьких изгоях бытия,
Живущих на помойках и в оврагах
И вечно неприкаянных, как я.
Моление об их голодных вздохах...
О, сколько слёз я пролил на веку,
А звери молча сетуют на Бога,
Они не плачут, а глядят в тоску.
Они глядят так долго, долго, долго,
Что перед ними, как бы наяву,
Рябит слеза огромная, как Волга,
Слеза зверей... И в ней они плывут.
Они плывут и обоняют запах
Недоброй тины. Круче водоверть –
И столько боли в этих чутких лапах,
Что хочется потрогать ими смерть.
Потрогать так, как трогают колени,
А может и лизнуть её тайком
В каком-то безнадежном исступленье
Горячим и шершавым языком...
Слеза зверей, огромная, как Волга,
Утопит смерть. Она утопит рок.
И вот уже ни смерти и ни Бога.
Господь-собака и кошачий Бог.
Кошачий Бог, играющий в величье
И трогающий лапкою судьбу –
Клубочек золотого безразличья
С запутавшейся ниткою в гробу.
И Бог собачий на помойной яме.
Он так убог. Он лыс и колченог.
Но мир прощён страданьем зверя. Amen!
...Всё на помойной яме прощено.
Понятно, что в советское время такие стихи вряд ли могли быть опубликованы. Роль поэтического общения, кроме упомянутых выше встреч с поэтами, выполняла многолетняя переписка с Борисом Шкловским, Арсением Тарковским, Инной Лиснянской, Семеном Липкиным, с Зинаидой Миркиной и Григорием Померанцем. Им стихи Блаженного нравились. Тарковский советовал расширить тематический диапазон, мол, не надо так много о смерти.
Иногда «актуальная повестка» просачивалась в стихи Блаженного. Но все равно получалось о Боге и смерти.
Дети, умирающие в детстве,
Умирают в образе зайчат,
И они, как в бубен, в поднебесье
Маленькими ручками стучат.
«Господи, на нас не видно раны
И плетей на нас не виден след…
Подари нам в небе барабаны,
Будем барабанить на весь свет.
Мы сумели умереть до срока –
Обмануть сумели палачей…
Добрести сумели мы до Бога
Раньше дыма газовых печей.
Мы сумели обмануть напасти,
Нас навеки в небо занесло…
И ни в чьей уже на свете власти
Причинять нам горести и зло».
Читать по теме:
Торквато Тассо: живи и Бога не гневи напрасно
11 марта 1544 года родился Торквато Тассо. Prosodia вспоминает итальянского поэта и драматурга фрагментом его знаменитой поэмы «Освобожденный Иерусалим».
Микеланджело: в этот век, преступный и постыдный
6 марта 1475 года в семье обедневшего флорентийского дворянина родился один из крупнейших мастеров эпохи Высокого Возрождения и раннего барокко Микеланджело Буонарроти. Prosodia вспоминает художника скульптора и поэта, пожалуй, самым известным его стихотворением.