«Когда закончится гражданская война» — о поэзии Ефима Бершина

Справка об авторе

Иванова Екатерина Алексеевна (Екатерина Федорчук), г. Саратов, кандидат филологических наук, самозанятая. Автор книг «Творчество В. Шершеневича: теоретические декларации и поэтическая практика» (Саратов: Издательский центр «Наука»,2008), «Кризис языка и язык кризиса в новейшей русской поэзии» (Саратов, 2013), «По обе стороны вымысла» (Саратов: ПК ООО «Амирит», и публикаций в журналах «Новый мир», «Знамя», «Вопросы литературы», «Prosōdia»,  «Урал», «Сибирские огни».  Живет в Саратове.


Для меня поэт Ефим Бершин начинается с прозаического отрывка. С очень прозаического отрывка воспоминаний о том, как он оказался на линии огня, между «теми» и «этими». Об этом пишет поэт в романе «Дикое поле. Приднестровский разлом» — это документальное автобиографическое повествование об одной из многочисленных гражданских войн на постсоветском пространстве. Бершин вспоминает  о том, как ему, журналисту, предложили автомат для самозащиты: «...я отказался. Во-первых, журналисты не должны брать в руки оружие, это негласный закон. А во-вторых, автомат бы и не помог. Что бы я с ним делал? Конечно, я умею стрелять, я служил в армии, но я бы не стрелял...». 

И он не стрелял. «Ночью, когда все стихло, я выбрался из подвала и короткими перебежками добрался до стоящего неподалеку православного собора. Со мной был еще один журналист, мусульманин, и когда мы влетели в храм, он перекрестился. Я тоже».

Он не стрелял. Немного сойдя с ума от ужаса происходящего, он вышел из гостиницы и добрался до середины полуразрушенного моста.  «У меня был с собой термос, — вспоминает Бершин, — я в крышку налил кофе, сел на перила, свесил ноги в сторону Днестра и стал пить. Страшно было ужасно — с двух сторон моста сидели снайперы». 

Поэзия Ефима Бершина всегда между двух фронтов, в середине вечной войны, метафизической, гражданской, религиозной… Звук его поэзии, мощный, надрывный, неповторимый, узнаваемый с первого слова и хочется сказать даже раньше первого слова, с затактового вздоха. Этот звук не рождается из трагического опыта, он аккомпанирует ему в какой-то параллельной смысловой вселенной. И звук этот имеет одну единственную цель — остановить войну, претворить ненависть в любовь, найти в себе силы и через хрипящее «не могу» благословить уже проклинающих нас… 

В каждом поэтическом высказывании Ефим Бершин создает завораживающий звуковой образ последней метафизической битвы, в процессе которой противоположности отражаются друг в друге, Москва и Иудея сливаются в единое пространство, которое становится и храмом,  и  полем брани, гражданская война превращается в последнюю битву Апокалипсиса. 

Пустыня. 
Иудея. 
Жжет хамсин. 
Пришествие мессии. 
Смерть идеи. 
Свержение мессии. 
Стынет синь 
российская 
под небом Иудеи. 

И — в клочья имена и времена. 
Горят костры. 
И брат идет на брата. 
Гуляет иудейская война 
по переулкам старого Арбата. 

Здесь же в пространстве греховной человеческой смуты происходит синхронное по поэтическим понятиям рождение ребенка и смерть юного еврейского раввина, которые оба чем-то похожи на Мессию. 

И я забуду 
и московский смог, 
и жаркие объятия хамсина. 
Ни Родины, ни Храма — только Бог! 
И женщина, рожающая сына.

Этот младенец будет распят? Закончится ли когда-нибудь мука, предшествующая рождению и смерти? 

Мука не заканчивается, Распятие длиться как вечная война и вечная осень, тоскливый московский октябрь, в котором иногда идет снег и падает на нечистую землю, в которой произошло нарушение заповеди — убийство ворона. Религиозный запрет на употребление в пишу нечистых животных соединяется с запретом на убийство, впрочем, второй запрет нарушается многократно, так что все привыкли. А вот смерть ворона — непростительна, губительна для мироздания: 
 
Не трожьте лебедя и ворона не ешьте,
а также цаплю, пеликана и удода.
Но прежде — ворона. И ближнего не режьте.
Не режьте ближнего — испортится погода.

Убийство ворона, убийство человека, похищение прекрасной Елены и даже падение яблока с дерева — все это начало войны, корень греха, который уничтожает мир, несмотря на то, что мы вроде бы живем по закону. Но и война твориться по закону и своим чередом, и когда замолкает оружие живых на смену им в перерыве между битвами на бой идут призраки, тени, образы и даже кресты на погостах: 

Когда закончится гражданская война,
нам будет явлена единственная милость —
определить, чья большая вина
в том, что случилось или не случилось. <...>

Лесные звери выйдут из лесов,
и Гамлет, ослепительный и легкий,
пойдет на бой за тени всех отцов,
убитых и освистанных с галерки.
Но Бог не выдаст, и свинья не съест.
И мужество останется в почете.
И на погостах крест пойдет на крест.
Все будет хорошо в конечном счете.

Есть ли что-то или кто-то, кто может остановить эту круговерть? Должно быть это любовь, но и любовь может стать оружием. Нечто похожее происходит в одном из самых ярких, самых двойственных, самых пронзительных стихотворений Ефима Бершина: 

Безлюдный храм. Чистилище любви.
Слепое время движется по кругу.
Ни отзвука — кого ни позови.
Одни иконы молятся друг другу.
 
Бессонница. Распутица. Распад.
Тускнеет солнце, как печатный пряник.
Казалось, кто-то заново распят,
но намертво. И больше не воспрянет.
 
Бессонница. Гражданская война.
Иконы молят прямо из-под кисти
переписать больные времена
на языки потусторонних истин
 
и поменять местами берега,
пройдя сквозь боль, врачуемую болью,
сойти с ума, влюбить в себя врага
и не убить.
Или убить любовью.

Привожу этот текст целиком, потому что его нельзя разъять на составляющие, настолько тесно, концентрировано в нем даны основные мотивы поэзии Ефима Бершина. Безлюдный храм — Гражданская война, а где-то через поэтическое эхо («Бессонница. Тугие паруса...») в ткань стихотворения входит воспоминание о легендарной и бессмысленной по сути войне Троянской. Время застыло, все повторяется, не находит разрешения. Но иконы, все-таки не стреляют друг в друга, а молятся друг другу. Благодатна ли такая молитва, из которой изъят человек? Да, изъят, потому что образ иконы в этом стихотворении, конечно, не икона в собственном смысле слова — образ святого человека, возводящий нас к первообразу, но смысловая тень этого подлинного значения. Смысловой акцент тут сделан на отсутствии человека в пространстве молитвы. Здесь же присутствует образ Распятия без воскресения, крестную муку претерпевает не Он, а кто-то не узнанный. Сказать ли, что кто-то другой?  — нельзя с уверенностью. 

В финале этого стихотворения звучит мольбы-призыв к осуществлению высшего гуманистического идеала любви к врагу, но звучит парадоксально и опять же двойственно. Убить и не убить?  Быть или не быть? Влюбить в себя врага — это вариация на тему любви к врагу, но не обратная ли оригиналу по смыслу? И все это вместе звучит как блистательное гармоническое поэтическое разрешения смыслового диссонанса, который я рискну перевести на обывательский язык: любовь убивающая лучше, чем ее отсутствие, пустой храм лучше, чем пустое место. 

Человек, который не взял автомат, вряд ли остановит войну словом, но это лучше, чем влиться в хор уничтожения еще одной пулеметной очередью. Таков поэтический миф Ефима Бершина — удивительно цельный, великолепно оркестрованный мощным поэтическим звуком, гармоничный по звучанию и звучащий как непримиримый диссонанс по смыслу. 

А еще это личное поэтическое высказывания о мире, который может распять Бога, но не может его узнать.