«Не дает кончиться свету…» – о книге Сергея Круглова

Сергей Круглов: Ангел Недостоинства: [стихи]. – М.: ГРАНАТ, 2025. – 288 с.

Книга Сергея Круглова собрана из стихотворений, написанных за двадцать последних лет. Его творчество разделяется годами молчания на высказывания «просто» поэта (до 1996 года, когда сам Круглов уже считал себя почти состоявшимся автором) и поэта-священника (с 2004 года, когда он начал писать заново). Между этими половинами, надо полагать, – время глубокого обдумывания и качественно иного чувствования. Хоть с того момента, как стихи вернулись, прошло предостаточно времени, автор, кажется, не очень уверен в читательском расположении и проницательности и дает объемное разъясняющее послесловие к изданию – о том, что с ним произошло, и даже будто бы немного оправдывается, несмотря на то, что значительная часть текстов уже известна, они устоялись.

Авторское беспокойство понятно. Для многих читателей это, действительно, станет главным вопросом – чем стихи мирянина отличаются от стихов батюшки. Совмещение, соприсутствие столь разных призваний, а если хотите, и двух в чем-то конфликтующих социальных моделей, может быть, породит некоторую напряженность и даже настороженность: одних читателей раздражит религиозная база, других озадачит резкость и свобода суждений вместо успокаивающего славословия. Читатель, не определившийся, с каким отношением прочесть эти стихи, безусловно, будет благодарен за недлинное и весьма авторитетное предисловие – поэта и почетного доктора богословия Ольги Седаковой. Она начисто отвергает любые сомнения в легитимности авторской позиции. Седакова указывает на примеры в истории, приводя самый яркий – священника и поэта Джона Донна. Также и другие рецензенты и критики то и дело кивают на это тривиальное для западной традиции совмещение, приводя массу небезызвестных фамилий.

Посетитель нашей церкви (возможно, не знакомый ни с именем Донна, ни с другими), читатель нашей действительности не найдет в этой книге той слащавой необязательности, которая часто выдается за художественный подход и традицию и к которой он привык – он, скорее, поразится бытовой беспощадности здешнего слова, которое как будто назло его возвышенным ожиданиям находит своими объектами грязь, слабость или сущие пустяки. И  ангел этого слова и этой действительности, метущий замусоренные улицы, не из тех, что несут грозу или милость. Это ангел умаления, ангел нищих духом.

И впору вспомнить даже не англичанина Донна (хотя его жизнь вне церкви и рукоположение в 43 года могут стать некоторыми биографическими аналогиями в конкретном случае), а нашего яростного протопопа, писателя Аввакума Петрова. С ним у Круглова куда больше общего, чем может показаться. Конечно, не по темпераменту и градусу проповеднического накала, который, понятно, соответствует своему времени. Но, во-первых, по самоопределению – пишущий не возвышает себя самолюбиво над своей паствой, а упрекает ее в несовершенствах, не менее, чем себя. А себя – еще более, о себе и повествует на протяжении книги, не скрывая сомнений и слабостей. Они, вместе со спокойным и оттого почти болезненным состраданием, обнаруживают редкую сегодня в литературе емкость индивидуального переживания. Критик Борис Дубин, высказываясь о подборке десятилетней давности (эти стихи есть в книге) в статье «Целлюлозой и слюной» (НЛО, N5, 2007) увидел тогда «самоотчетность» в датах, которыми завершались стихотворения: «Даты под каждым кругловским стихотворением превращают стихи в самоотчетные, самоограничивающие записи личного дневника». Но и без этой формальности – в книге не проставлены даты – и даже вопреки ей, устойчивое пламя исповедальности освещает страницы и согревает читателя, осознающего по мере чтения и собственную реальность: это обо мне. Мы, раздражительные и себялюбивые «зрители века сего» (далее в скобках – цитаты из стихотворений Круглова), отключающие звук при любом удобном случае, можем заподозрить автора лишь в искренности – и поневоле включим звук. Таково достоинство настоящего поэтического послания: исходя от постороннего, оно обращает нас к самим себе.

И тем более такое послание ценно, что исходит от человека, выбравшего бескорыстие, служение в двойной степени – Престолу и поэзии. В этом неподдельное обаяние книги: персонажи – поэт, священник, «достаточно, впрочем, нелепый», пьяницы, прихожане, учительница («суха, как канавка»), все-все действующие лица ее реальности – это, по существу, одно и то же лицо, «я», проявленное до благородной возможности «мы». Не той угрюмой, которая производит коллективного человека, инфантильного, безответственного, жестокого, скрывающегося под защитой толпы – об этой цивилизационной катастрофе, предвестнике всех катастроф, Круглов сообщает в стихотворении «Всечеловек». А совсем о другой возможности, которая, может быть, во многом – национального характера и о которой поэт размышляет в стихотворении «Мы тут в России вечно…», а также и, не прямо, во многих других. Я бы поостереглась склонить это благородное «мы» к каким-то измученным понятиям вроде «соборности». В обществе, которое, опасаясь развала, использует их в качестве костылей, в мире, прошедшем горнило пугающих коллективизмов и стремящемся в выхолощенное будущее плоских онтологий и демократии объектов, трудно подобрать адекватное оправдание для этого «мы», тем более оценить его как потенциальную возможность спасения. Но «злато любви», «смирна надежды» и «ладан веры» даруются лишь человеку сопричастному. Эта сопричастность одновременно к ближнему и ко Всевышнему делает нас способными жить – то есть принять тот факт, что, хотя во всех людях добро и зло идут рука об руку и в конце добро должно победить:

Да что говорить: зло — лишь черная полоса и несколько пятен

В победном золоте лазури!

Но не факт, что это случится именно здесь и сейчас. Ответственность поэта за такое принятие не меньшая, чем у священника, пожалуй. Но не смотрит ли в этой связи отец Сергей свысока на поэта Круглова (да-да, мы все время поневоле возвращаемся к их щекотливому различию)? Ну разве что добро в радостном снисхождении к неопытной обновлённости, как в стихотворении «Егорий из Скотопригоньевска» старый священник на новенького.

Общий фон этой книги на первый взгляд – трудная мрачная действительность. С неприглядными углами и закоулками, она вся лежит на виду («А здесь… Всё так, как есть» – в стихотворении «Блудный сын»). Год назад мне повезло побывать в Минусинске, маленьком городке, где служит Круглов и откуда давным-давно впервые прислал он свои стихи в столичный журнал «Знамя». Область эта вполне достоверно перекочевала в стихи в качестве метафизической провинции обитания, не исключительной, а удачно обобщающей. Седакова говорит о «постсоветской глуши», применяя к этому миру горькие эпитеты «тяжелый, невзрачный, безжалостный, переломанный, заброшенный». Не узко ли? Значит, по логике, где-то рядом есть, в противопоставленье, другой, чисто вымытый, прибранный, счастливый, бесконфликтный мир счастливых граждан верующих? Значит, бывало или есть время счастливой действительности? Но в стихах Круглова нет и намеков на подобное.  Его реальность – реальна, имеет и темную и светлую стороны, и этот баланс необходимого единства поддерживается в том числе и явным и даже зримым присутствием высшей силы. Рай – на небесах, здесь – мир, в котором свидетельствующие видят Бога не только в храме, но и где угодно и в каком угодно обличье, в самых нелепых, по обыденному разумению, положениях, качающимся, например, на качелях на детской площадке. Они слышат его и получают свои ответы в минуты слабости или нужды. Любовь, соответственно, царит тоже где угодно, проводники ее принимают дар освободительной смерти также и в страданиях, и в больницах, где цыганская слепая девочка Римма, сама того не ведая, открывает тайну веры православному батюшке.

Более того, неблагополучная «подворотня», «темнота бомжизни» в определенном смысле и спасение – от «сотовой солидарности» во времена господства «Всечеловека», устрашающего гибрида иудейского Адама Кадмона, гуманистического витрувианского человека и сверхчеловека Ницше. Здесь, в подворотне, можно затаится, пока не придется «бежать во тьме». Это «бежать во тьме» – исторично, узнаваемо, отзывается в нашей генетической памяти.

Здесь, как и в прежних Твоих небесах,

Старое время на старых часах.

Недаром в погоню за беглецами пускаются «правсомольцы» под предводительством «комиссара с белыми глазами» («Бегство»). У Круглова это еще, обобщающе, те беглецы, пробирающиеся в Иерусалим две тысячи лет назад. И правсомольцы – еще те преследователи, всегда, во все времена, одни и те же. И никогда они не настигнут беглецов в своей пустой погоне – «Да две тысячи уж лет никого нет в гробе», оказавшись в итоге лицом к лицу с собственными бессилием.

«Ясность чистой боли» за действительность, но ни в коем случае не презрение, не отрицание ее неприглядных сторон – суть этой книги. У каждого человека, каков он есть («Но все же, когда врата закрыты, – это наше время, / Таких, как есть. Других не будет»), и у вообще всего здесь имеется свое неоспоримое место – даже у явлений и у маловажных короткоживущих вещей, вроде софринских «плоских людей», баночки «Клинского», старой крещенской воды. Целостность такого мира, где нет случайного, поражает. Страх и отчаяние отступают, они повержены. В драматургии сборника эти возвышенные победительные точки, пики радости часто – церковные даты и праздники, еще чаще – моменты торжества природной мощи и витальности, ровно как у Аввакума пейзажи утверждают и прославляют Бога.

Знакомые сюжеты Библии, истории, удостоверяющие, что книга все еще про нас (независимо от нашего религиозного настроя), через двойную призму (священника и поэта) приобретают характер отстраненный – в духе то народного театра, то мрачной комедии, то хоррор-кинематографа: волхвы с грузинскими фамилиями (или с караваном, груженным динамитом, или в заброшенном гараже на окраине Бирюлево), ослик Христа, который хочет примкнуть к бременским музыкантам, всадники Апокалипсиса в противогазах. Царю Ироду, пленнику своего предназначения, приходится доставать из-под трона рассохшиеся лыжи, чтобы попытаться самому осуществить свое злодеяние – солдаты, отправленные им, играют с ребятней в снежном городке. Трагедии, конечно, не отменяются, но по велению художника фокус все очевидней смещается в сторону надежды: злу в долгосрочной перспективе ничего не светит. «Утешения тут, понятно, и в помине нет» – в той давней, 2007 года, рецензии на новые стихи, Круглова-батюшки, объяснял критик Дубин. Но именно утешение в них и есть, хотя приходит посредством образов не праздничных и даже пугающих – среди детских похорон, при созерцании мертвого тела, в буйстве пророков из «поколения подонков», брошенных в «мусорное кипенье городов», среди видений, граничащих с адскими, в пучине бессознательного. Утешение в том, что мир не покинут Богом, что Он отвечает. И присущий Круглову мягкий, но прицельный юмор, направленный во многом на собственное несовершенство, превращает эти внутренние диалоги в свидетельства о Божьем действии без малейшей напыщенности и назойливой поучительности. А специфический характер, которым художник наделяет ангела-покровителя злополучных, но вместе с тем и благословенных – не покинутых Богом – мест, обращает нас к тому, к чему современный человек обычно сочтет унизительным обратиться: недостоинство. Ангел Недостоинства отправлен прямиком к самолюбивому «я», отринувшему все тайны («Для современного человека в мире нет тайн…»), подозревающему, что свет – «это просто в ночи / открыли холодильник и смотрят на нас», требующему, чтобы Бог был кем угодно, но только не Человеком. Ангел, подметающий улицы, «из Ангелов единственный, / знает, / почему эта тварь спит так, словно она / бессмертна». Он несет высокомерному индивидууму, представителю горделивого общества, весть о самоумалении, о кенозисе:

Послушание ничтожных