Современный поэт и традиция: итоги опроса поэтов реформенного поколения

Это – вторая часть опроса поэтов, принявших участие в антологии, в первой части ранее были опубликованы ответы поэтов-миллениалов. Полностью итоги опроса опубликованы в антологии «Поэзия неотрадиционализма: три поколения современных поэтов», которую можно заказать на специальной странице.

 

Напомним, что к поколению миллениалов социологи Высшей школы экономики относят людей 1982-2000 годы рождения. Реформенное поколение – предыдущее, 1968-1981 годы рождения.

 

Целью опроса было показать, что тема связи с традицией для современного поэта очень живая. Респондентам предлагалось дать свой вариант ответа на вопрос о том, почему современные русские поэты рифмуют, используют метры и иные стиховые условности чаще, чем представители других литератур. Далее предлагалось ответить, почему сам поэт использует такого рода формы в ситуации, когда многие художники отказываются от этой практики. Звучали и вопросы о том, почему диалог с традицией важен для поэта, не мешает ли он реализации индивидуальных замыслов, поиску нового в искусстве и в чём вообще главная ценность этого диалога. Мы просили также выделить особенности отношения к традиции в том поколении, к которому принадлежат поэты-респонденты.

 

Опрос современных поэтов показал, что неотрадиционализм это не совсем теоретический конструкт. Мы видим, что практическое мышление современных поэтов, поделившихся своей поэтической кухней, воспроизводит узловые моменты сложившегося представления о неотрадиционализме – и, безусловно, усложняет их. Иными словами, мы имеем дело не столько с теорией неотрадиционализма и ее усвоении поэтами, а с практическими творческими принципами, воспроизводящимися сегодня поэтами. Которые потому и определи себя как неотрадиционалистов, что опознали в этом типе художественного мышления близкий для них подход к делу поэзии.

 

 

Андрей Баранов: «Даже не ведя диалог, я его веду»

 

Мы выросли на русской силлаботонике. Я в традиционных формах чувствую себя свободным. Иногда мне кажется, что я «думаю» четырёх- или пятистопным ямбом. Хотя в какой-то период «думал» архилонгами — так М. Кукин назвал мои длинные прозаизированные стихи с разностопным метром. Кто-то из классиков марксизма-ленинизма сказал (запомнилось со школы): «Свобода — это осознанная необходимость». Вот это о моей свободе.

Я не критик и не литературовед, я не подвожу теоретическую основу под своё писательство и, наоборот, писательство под теорию. Диалог с традицией как таковой я не веду. Но без моих предшественников не было бы меня. И поэтому, даже не ведя преднамеренно диалог (спор), я его веду.

 

Очень часто я пишу, просто прочитав или перечитав какого-нибудь поэта. В разное время это были Пушкин, Баратынский, Рубцов, Прасолов, Жигулин, Вечеслав Казакевич, поэты КуФёГа, Кабанов... При этом какие-то конкретные мотивы или перекличка между источником вдохновения и написанным текстом вряд ли обнаружатся, но связь есть, точно есть.

 

Нет дискредитированных форм самих по себе. Это общий мой подход. Из «дискредитированных», но используемых мной — глагольная рифма. Я люблю глагольную рифму, она естественна.

 

Не нужно бороться. Нужно просто писать. Время всё рассудит.

    

Янис Грантс: «Мне важно быть частью большого дома»

 

Как-то я видел передачу «Линия жизни» с Евгением Евтушенко. Он примерно так сказал: «Рифма себя ещё не исчерпала». Просто сказано, но ведь верно. Я вот помню, как у меня чуть ли не голова закружилась, когда я услышал рифму «любовь — зафолловь». А ещё брежу рифмами «СНИЛСа — приснился», «тридцать шесть и шесть — жесть»… Ладно. Да, эти слова не так давно вошли в язык. Но это маловажный факт. Есть и обратное. Кажется, Борис Кутенков сказал, что Андрей Санников (знаковый поэт для Урала) использует как бы уставшие рифмы. Уставшие — избитые, вероятно, заезженные. Да, это так. Но когда читаешь текст Санникова, то тебе не кажется, что рифма «устала», тебе кажется, что всё здесь происходит впервые и по-настоящему:

 

Она идёт домой из магазина —

не замужем, здорова, как резина,

и белыми зубами из бетона

откусывает сразу полбатона…

 

И ещё одно удивление: когда-то я узнал, что в аварском языке невозможно срифмовать слова. Сразу подумалось: а как же «Журавли» Расула Гамзатова? А это искусство Наума Гребнева. Я с интересом пишу верлибры и даже провожу разные занятия по сочинению малых поэтических форм (синквейны и прочие хайку), но и представить себе не могу, что когда-то напрочь откажусь от рифмы и метра. Потому что они у меня в крови, а у представителей других литератур (это уже конкретный и поверхностный ответ на поставленный вопрос) — вероятно, нет.

 

То, что я делаю, должно волновать в первую очередь (или — только) меня самого. Если я всё превращу в сплошной эксперимент, то заскучаю. Но экспериментировать — люблю. И самое интересное — привносить в устоявшиеся формы что-то своё. Я вот нигде не видел (возможно, вы меня поправите), чтобы переносная рифма превращалась в новое слово, а не оставалась в начале строчки этаким обрубком:

 

медленным январём

ходит под фонарём

тумас почти транстрём-  

ересь бухтит под нос

 

Возможно, и эксперименты интересны не как противопоставление традиции, а как попытка найти какое-то общее звено в таких разных подходах. Я часто пишу верлибры по особому алгоритму при помощи какого-нибудь словаря. Последнее время это эсперанто-русский словарь. Там интерес состоит в том, чтобы «столкнуть» слова, которые никогда не появились бы в моём поэтическом языке, и — по возможности — расшифровать получившееся. Но ведь это (столкнуть и расшифровать) вполне подходит и для традиционного текста.  

 

Понимаете, мне кажется, что так никто не думает (или мало кто думает): вот, я показываю преемственность традиционной русской поэзии. Это происходит само по себе. И мне важно быть частью такого большого дома.

 

Есть здесь оборотная сторона: сам-то ты не думаешь, но когда за тебя думают другие, то ты очень и очень им признателен. Вот есть книга «Уральская поэтическая школа. Энциклопедия. 1981–2012». И в разделе «Основные имена, влияния, переклички» привлечённые литературоведы прикрепили ко мне такой список: А. Блок, Д. Хармс, Д. Пригов, Т. Кибиров. Думаю, этот перечень можно смело продолжить именами поэтов Урала, живых — и нет, с которыми я лично знаком — и нет. То есть я к чему веду: вопрос наследования тебя вообще не занимает, но ощущение, что ты не просто на своём месте, но и в кругу своих, — греет. А если я хочу как-то намекнуть (или указать без всяких намёков) на мою любовь к тому или иному автору, то я встраиваю его имя или его строчки в свой текст. Так в моих стихах поселились Николай Глазков и Евгения Изварина, Даниил Хармс и Виталий Кальпиди, Ксения Некрасова и Роман Тягунов. И другие. Уже сто лет мне не дают покоя строчки Николая Рубцова:

 

Мы с тобой не играли в любовь,

Мы не знали такого искусства,

Просто мы у поленницы дров

Целовались от странного чувства.

 

Боже, думаю, как это просто и как пронзительно. Крутил эти строчки так и этак, переписывал на свой лад, но всё — не то. А потом вдруг прозрел: так я их и возьму в своё стихотворение — они будут выбиваться из него другим размером и курсивом. Кто поймёт — хорошо, кто не поймёт — ладно. Текст «ветер всхлипывал, словно дитя» опубликован на сайте prosodia.ru

 

Я не думаю, что какие-то формы могут дискредитировать себя. Автор может дискредитировать себя, но не в художественном, здесь он неподотчётен, а в социальном смысле. Кнут Гамсун подарил Нобелевскую медаль геббельсу (специально написал со строчной).

 

 

Надя Делаланд: «Если коротко, то это художественные формы используют меня»

 

Само устройство русского языка таково, что в нём изначально больше степеней свободы (нефиксированное ударение, свободный порядок слов в предложении и т. д.), чем в других языках, поэтому и в рамках традиционной поэзии оказывается много неисчерпанных возможностей, новизны, нет необходимости рушить эти рамки, есть возможность опираться на них.

 

Если совсем коротко, то это художественные формы используют меня. Для меня скорее важен диалог не с традицией, а с отдельными её представителями. Это что-то, на мой взгляд, менее монументальное и более личное. Но если отвлечься от меня, то, возможно, в каком-то предельном смысле мы просто не можем не находиться в этом диалоге, потому что отрицание или разрушение традиции — тоже диалог.

 

Дискредитированные формы от недискредитированных я отличаю интуитивно и в общем-то в запальчивости. Тот же венок сонетов я написала практически на спор. Элина Сухова в качестве домашнего задания задала на своём курсе в «Делаландии» написать сонет. Лена Кукина сказала: «Да ну, кто сейчас вообще пишет сонеты?» И я в возмущении пообещала ей написать целый венок сонетов. Я никогда раньше не бралась за твёрдую форму, потому что казалось, что заложенные в ней ограничения будут мне мешать, но оказалось, что они могут направлять и что никто не запрещает немного нарушать на ходу правила.

 

Думаю, что лучшей пропагандой неотрадиционализма и чего бы то ни было должны быть гениальные стихи, написанные таким образом.

 

 

Алексей Дьячков: «Ломоносов читается сегодня как столп авангарда»

 

Хорошо разогнаться на байдарке по течению большой реки, потом уже можно уйти в рукава, искать заводи или водоёмы для свободного плавания. Метафору можно продолжить (рытьё каналов, прудов, строительство дамб с искусственными водопадами), и это, по-моему, правда близко передаёт возможности творчества в поэзии, пути развития.

 

Выбор мной в творчестве сделан бессознательно, вначале как подражание любимым поэтам, потом пришло убеждение, что возможности традиции далеко не исчерпаны и, возможно, неисчерпаемы в принципе.

 

Использование методов традиции позволяет ощущать себя причастным к великой русской литературе. Для меня важны мои внутренние диалоги с любимыми поэтами. Я считаю многие стихи, выполненные классиками в традиционных формах русской поэзии, вершинами поэзии, в том числе с точки зрения новизны, свежести, авангардности. Тот же Ломоносов читается сегодня как столп современного авангарда.

 

Бороться не надо. Любителю поэзии, жаждущему творить, надо писать стихи. Любителю поэзии, жаждущему читать, — читать стихи. Чутким и сердечным любителям поэзии — рассуждать и писать о поэзии. Сумасшедшим любителям поэзии — издавать журналы и книги стихов.

 

 

Сергей Золотарёв: «Настоящий поэт состоится в любой форме»

 

Моё поколение, мало знакомое с верлибром, росло на силлаботонике. Молодые, по-моему, чаще обращаются к нерифмованным формам. Определённым образом поэтический маховик раскачивается от ритма. Причиной считаю знакомство в поэтическом пубертатном периоде в основном с классикой Серебряного века — тогда как раз открылись шлюзы — и малое знакомство с современной западной литературой. Именно в период моего ученичества начали печатать запрещённых поэтов Серебряного века, Бродского, Айги. Думается, эта волна — самая мощная в моей жизни. От неё было не убежать.

 

Настоящий поэт состоится в любой форме. Гораздо важнее само вещество поэзии. Форма рано или поздно найдётся.

 

 

Елена Лапшина: «Крепкий традиционный текст — это высший пилотаж»

 

Русская поэзия чаще использует стиховые формы из-за возможностей языка, конечно. В индивидуальном отношении: мы получаем представление о поэзии в раннем детстве, потом читаем сами — звук и ритм закрепляются как основополагание поэтического. Если автор выходит из области творчества в область искусства, это значит, что он имеет значительный базис начитанного. Именно в этот момент он может пойти по пути эксперимента, расшатывая форму так или иначе. Но это его сугубо индивидуальный путь. В нынешнем — виртуальном — пространстве я замечаю тенденцию к самопрезентации за счёт текстов: текст перестаёт быть главным. Он и не может быть таковым у автора, занятого собой больше, чем начитыванием сделанного до него. Поэзия в данном случае начинается с него самого — как с чистого листа. Немастерство лежит в основе подавляющего большинства сегодняшних нетрадиционных текстов, фикция искусства — инфантильное творчество. Здесь-то и удобнее писать как бы нетрадиционный текст. В традиции сделано уже почти всё — мы добираем колоски со стерни. Написать сегодня крепкий традиционный текст — это высший пилотаж.

 

Опять же, традиция — очень разная. Если мы заглянем в небезызвестный двухтомник «От символистов до обэриутов» (2001), то увидим, что всё, закрепившееся как приём, вошло в традицию. Всё незакрепившееся — осталось в истории литературы. Многое из называемого нетрадиционным — уже давно традиционно.

 

Отчётливо помню номер НЛО (двадцатилетней, наверное, давности), в котором «легализировалось», простите за множественные кавычки, «новое стихотворение». Хорошо помню и «Вавилон», и далее. Проекты — это хорошо и здорово, потому что «движуха — наше всё», потому что живём не на результат, результат известен, живём процесса ради. И слава Богу.

 

Дело не в формах, а в авторах. В случае поэзии новое вино, вливаемое в старые мехи, — наилучшее сочетание. Искусство — это приём. Приём — это форма. Наша свобода внутри хоть какой-то формы. Чем дальше от формы, тем дальше от искусства. Нет мехов — и вино проливается в песок. 

 

Светлана Михеева: «Для многих поэтов форма стала подавляющей»

 

А что такое для современных русских поэтов рифмы, метры, прочие условности, как осознаются эти структурирующие элементы, дисциплинаторы речи? Не превратились ли они в формальность, банально позволяющую определить жанровую принадлежность текста? Невозможно, конечно, и предположить, что эти элементы себя изжили, поскольку они, во-первых, не так стары в применении, а во-вторых, что главное, поэзия — не производство «голых» форм, удовлетворяющее запрос на новизну. Но для многих поэтов форма стала подавляющей, усмиряющей творческий порыв силой инерции.

 

В давней статье Юрия Казарина «Культура поэзии: новая просодия», где он как бы примирял традиционалистов и верлибристов, было бескомпромиссное замечание: подлинный поэтический текст равнодушен к своей просодической форме (и к содержанию, и к функции), ведь дело чуда, каковое являет в итоге стихотворение, — не в просодии, а в гармонии. Прекрасная строгая мысль. К сожалению, именно вот это «стремление к гармонии» зачастую и определяет приверженность к привычным маркерам. И для меня лично вопрос не в том, почему русские поэты чаще других используют привычные им инструменты, а в том, каковы их требования к себе в отношениях с гармонией.

 

Я не отказываюсь ни от каких форм. Художники часто отвергают не традиционные, а «уставшие» формы, которые трудно обновить и обогатить, модифицировать, чтобы они отвечали духу времени. Часто такие формы просто не совпадают с индивидуальным ритмом художника — и «отвергать» в данном случае синонимично «не выбирать». Мне интересно работать с традиционными формами, искать в них перспективы.

Культура не существует вне традиции, искусство невозможно вне контекста — как глобальная система взаимосвязей временны́х и пространственных, горизонтальных и вертикальных: всё связано со всем. Традиционность в этом контексте — суть культуры: человечество наследует и завещает. Андре Мальро в «Голосах безмолвия» говорит: «Мы знаем Грецию, которой никогда не существовало». То есть мы выдумываем, восстанавливаем пробелы из самого далёкого прошлого (не говоря уже о ближайшем), поскольку самый большой вопрос человечества в том, кто мы такие. Быть обломком неизвестно чего — это худшее, что можно придумать, именно чувство бессмысленности лишает нас воли к жизни.

 

И, конечно, для меня традиция — это не помеха, а подмога. Я слышу многие голоса за спиной. Мой личный творческий поиск не заключается в том, чтобы так или иначе самовыразиться, это попросту скучное занятие. Мне нравится идти, слышать, что вокруг кто-то есть, что были раньше люди и будут, — мне интересен этот поток, в котором много загадок, много точек для приложения сил, для взаимодействия. В моём представлении всё, созданное до нас, — это подсказки для идущих в будущее. Нужно уметь прочесть их, расшифровать и применить по назначению. Тем более что в активе у человечества de facto нет ничего, кроме диалога с традицией, которая в полном изводе представляет собой некую непрерывную целостность. Человек всегда, в любом своём действии отталкивается от традиции именно как от некой целостности. И поэт во многом занят тем, что ищет её основания, её начала. Этот поиск, касающийся вещей иррациональных, постигаемых не прямо, не может быть безрезультатным. Все значительные произведения в своей глубине взывают к нему и одновременно свидетельствуют о том, что есть какой-то ответ, какое-то начало.

 

Традиция в её кондовом, непродуктивном изводе в какой-то момент стала казаться диктатурой. Удушающее влияние особенно проявилось в провинции. Соответственно, от этого хотелось избавиться. Я думаю, что моё поколение в связи с этим в принципе пересматривало отношение к традиции, в том числе проходя и стадию отрицания.

 

Я постоянно нахожусь в зоне влияния, поскольку не мыслю искусства и художника вне культурного поля. Последний пример влияния, который, как мне кажется, был удачным, — книга стихотворений «Тихие влюблённые» (Ростов-на-Дону, Prosodia, 2025), где в качестве маркеров присутствуют бродячие сюжеты, места и герои мировой и русской культуры: например, Тристан и Изольда, сюжет о горшке с базиликом, гомеровский извод мифа об Одиссее, протопоп Аввакум, город Боровск, Крым, отсылки к священным текстам и т. д.

 

Не считаю, что формы могут быть дискредитированы. Возможно, они менее актуальны в конкретный момент времени, возможно, сильно стёрты, но это не значит, что с ними ничего нельзя сделать или что они не возродятся и не станут востребованы в будущем, когда сам язык естественно изменится. Кроме того, форма наполняема, всё зависит от подхода, метода, идеи. У меня нет форм, с которыми бы я работать не стала.

 

Стереотипы восприятия традиционализма, которые, пожалуй, перестали быть стереотипами, а стали реальностью: замершая, очень формальная, шаблонная поэзия, апеллирующая к типу поверхностного и примитивного читательского восприятия, паразитирующая на штампах из деревенской жизни, на «берёзках», любви к «родной стороне», на идеалах отвлечённой от реальности народной жизни. Поэты-традиционалисты и читатели, им сопутствующие, уверены: для восприятия традиционной поэзии не нужна подготовка, близость к поэзии чувствуется фибрами души, всё остальное — от лукавого.

 

Неотрадиционализм видится как наследник традиционализма просто в силу созвучности. Логика проста: минуло какое-то время, люди другие пришли в поэзию, значит, нужна приставка «нео-». Это единственный стереотип восприятия, который, конечно же, сильно подводит неискушённого читателя: он «ждёт уж рифмы розы», а тут ему предлагают всякое, в чём он просто не умеет разобраться. Вроде бы что-то знакомое, и рифма есть — но все как-то мудрёно, не по-нашему.

 

Я не уверена, что нужна какая-то борьба со стереотипами. Говоря о неотрадиционализме, мы стоим на той границе, которая отделяет живой процесс литературы от сегодняшнего традиционализма, напоминающего сильно затвердевшую мозоль. Припарки уже не помогают, избавиться от мозоли можно только хирургически. Так вот, неотрадиционализм — это как раз тот хирургический инструмент времени или истории, который, по идее, усекновит мёртвую ткань. Нужна ли в этом случае популяризация этого явления как чего-то особенного? Это как будто придаёт неестественности естественному процессу.

 

Другой вопрос, что, конечно, относящаяся к неотрадиционализму поэзия, очевидно, более сложная. И стоило бы вести разговор о том, как вообще читать поэзию, как объяснять массовому читателю, что она не убаюкивающее журчание для удовольствия организма, а во многом, даже при наличии рифмы и метра, — неудобное, тревожащее, вопрошающее чтение, требующее работы ума и чувства.

 

 

Вадим Муратханов: «Традиция — идеальный фон для нового»

 

Русский язык очень гибкий. Его ритмическое разнообразие и синтаксис, провоцирующий инверсии, не даёт пока исчерпать возможности силлаботоники, как это уже произошло в западных литературах. Кроме того, играет свою роль и инерция: большая советская, прежде всего постакмеистическая, поэзия написана преимущественно регулярным размером и в рифму.

 

Выбор формы происходит в большей степени интуитивно. Использование традиционных форм в своей поэтической практике я объясняю двумя причинами: некоторый пассеизм, присущий восточному менталитету (мои детство и юность прошли в Средней Азии), и позднесоветское филологическое образование.

 

Традиция — идеальный фон для нового. Нельзя творить новое на фоне пустоты. Причём традиция создаёт не только фон, но и объём, глубину текста. Пожалуй, я не ощущаю связь с традицией как диалог, поскольку расту изнутри традиции. Поэтический язык, на котором пишу, я никогда не выбирал и не выбираю сознательно. Это, скорее, родная речь, впитываемая с молоком матери. Латынь, на которой приходится выражать и формулировать вопросы и человеческие эмоции в XXI веке. Даже если я пишу верлибр, форма диктуется материалом и художественной задачей, а не выбирается произвольно. То есть телега движется позади лошади, но не наоборот.

 

Наше поколение взросло на традиции, но, в силу обрушения прежней советской идеологии, уже не привязывалось к ней насильно. Мы были свободны в своём подходе к традиции и путях её трансформации в русле своих индивидуальных стилей и почерков. Сильнейшие поэты моего поколения в итоге сформировались, на мой взгляд, в русле постакмеизма и оказались способны к творческому переосмыслению традиционных форм. То есть они не увязли в шаблонах ни классики, ни авангарда.

 

Одно из моих самых объёмных поэтических произведений — «Поэма ветвящегося лета» — написана верлибром. Точнее, я писал её верлибром, но в какой-то момент с удивлением обнаружил, что это не столько верлибр, сколько гекзаметр с усечёнными стопами. Поскольку это была автобиографическая, лиро-эпическая вещь, замешенная на мифологизации детского опыта, тень Гомера, маячившая на заднем плане во время написания поэмы, оказалась вполне уместна.

 

Не могу представить себе ни одной формы, в которую нельзя было бы при определённых условиях и подходе вдохнуть новую жизнь. Всё зависит от контекста и замысла. Моя «Поэма прошлогоднего ветра», например, выросла из хокку, но, при явной жанровой и интонационной близости, формально это не хокку и не танка, а современный верлибр. Столь же современно звучит вольный перевод псалмов в цикле Сухбата Афлатуни «Псалмы и наброски» — это полноценная лирика поэта рубежа веков. Многие тексты Санджара Янышева в его последней на данный момент книге «Умр» можно классифицировать как стихотворения в прозе, но это, разумеется, не вполне тот жанр, в котором работал Тургенев. Точно так же как язык XVIII века, который использует в своих стихах Максим Амелин, не делает его поэзию архаичной.

 

Современная русская поэзия разбита на кластеры. Для многих «актуальных» авторов «традиционализм» — это бранное слово. Апеллировать к ним с какой-либо аргументацией, дискутировать с ними и перевоспитывать их — напрасный труд. В каком-то смысле каждый начинающий поэт не должен быть чужд традиционализма. Прежде чем начинать писать, нужно научиться читать. Поэтому речь может идти скорее о том, как привить вкус начинающему поэту и приучить его к чтению. Это иллюзия — что можно начать делать что-то в искусстве с чистого листа, без оглядки на предшественников. Если смотреть на поэзию с некой высшей точки, на которую вольно или невольно ориентируется в своём творчестве каждый самобытный автор, то нет ни кластеров, ни отдельных полей и делянок в литературе. Есть лес, один на всех, где все организмы находятся в отношениях симбиоза и переплетаются корнями, нравится это им или нет.

 

Роман Ненашев: «Я особо остро ощутил минусы свободы слова»

Почему современные русские поэты рифмуют, используют метры и иные стиховые условности чаще, чем представители других литератур? Во-первых, сильна поэтическая традиция. Во-вторых, большее количество словарных вариантов для рифмы в отличие от других европейских языков. Третье: иногда возникает ощущение некоторой соприродности рифмы тому или иному автору — они так мыслят, таков их внутренний ритм. Зачастую пользуюсь традиционными формами как наиболее подходящими вариантами для выражения той или иной мысли, того или иного состояния.

Иногда мешает не сам диалог, а рамки, им заданные — в частности, ритмом. Периодически ощущаю несовершенство собственного высказывания в традиционной манере, но альтернативы в виде верлибра или гетероморфного стиха страдают своими «болезнями» и также не являются совершенным видом высказывания.

 

Особенности отношения к традиции у моего поэтического поколения есть: практически отсутствует пафос высказывания, в той или иной степени присущий авторам прежних поколений. Сильно уменьшились роль и вес традиции как в связи с расширением форм и видов высказывания, так и в связи со «всеравенством» и одинаковой ценностью этих высказываний (что в итоге и свело эту ценность к нулю), объявленными в эпоху постмодернизма, отменившего, по сути, понятие «талант». Как итог: упадок традиции и слабая вера в неё.

 

Как по мне, то дискредитирует себя не сама старая форма, а её затасканность бесконечным количеством авторов различного уровня дарования. На пороге дискредитации, по моему ощущению, стоит, увы, сама поэзия, влияние которой за пределами самой себя сократилось до минимума.

 

Введение жёсткой цензуры (возможно, даже на государственном уровне) парадоксальным образом поправило бы, думаю, дела в лучшую сторону как со стереотипами, так и с восприятием традиции. Я как представитель того самого реформенного поколения (по классификации В. В. Радаева) особо остро ощутил минусы свободы слова, в которой многие в итоге захлебнулись, а слово сильно потеряло в своём весе. Сопротивление рамкам и давлению пресса способно, на мой взгляд, порождать новые значения слова, развивать язык и формы высказывания.

 

 

Андрей Пермяков: «Те, кто декларирует новаторство, оказываются самыми традиционными»

 

Почему современные русские поэты используют стиховые условности чаще, чем представители других литератур? Тут не буду оригинален: радикальная реформа поэзии во времена Пушкина, свободный порядок слов, свободное ударение... Впрочем, и зарубежные (англоязычные) коллеги верлибры в чистом виде пишут нечасто: внутренние рифмы, индивидуальные ритмы — всё присутствует.

 

Традиций — великое множество. Сейчас непременно принадлежишь к какой-либо из них. И те, кто декларирует формальное новаторство, оказываются самыми традиционными. «Всё меняется, кроме авангарда», — Поль Валери же ещё сказал.

 

Мы живём в двойном мире, очень быстро превращающемся в тройной: видимый, бумажный и виртуальный. Любая ситуация, представляющаяся индивидууму крайне необычной, в литературе описана или предсказана. Поэтому сторонний наблюдатель соотнесёт мучения и радости современника с тем, что читал или видел. Стремление к непременной оригинальности без знания того, что сделали предшественники, — кратчайший путь к невольному плагиату.

 

Лет двадцать назад доминировало направление, опирающееся на «русскую неподцензурную поэзию». Так в этой поэзии тоже ведь была масса своих традиций! После стала остромодной американская Language School — тоже уважаемая традиция университетского авангарда. Язык претерпевает изменения, но радикального слома, чего б там ни говорили паникёры, явно нет. Грамматика почти не меняется, части речи остаются прежними...

 

Дискредитация старых форм возможна на какой-то более или менее длительный период. Если форма была удачной, возврат к ней почти неизбежен. Другое дело, что форма может оказаться сверхудачной. Тогда в этом жанре будет написано примерно всё. Скажем, классический сонет сейчас возможен с трудом. Но сама форма из четырнадцати строк с переменой мыслительных ходов — она ж превосходна! У меня, наверное, каждый пятый текст написан в форме «сонетоида».

 

Представляя поэта читателю, например, публикуя рецензию на его стихи, целесообразно указывать на явных и менее явных его предшественников. Аналогично — с обзорными статьями, где мы говорим об авторах некоего направления. Ну и, конечно, никуда не деться от такой неприятной функции, как отбор: традицию сложно дискредитировать иначе, чем через публикацию малоталантливых стихотворцев, декларирующих свою принадлежность к тому или иному направлению.

 

 

Александр Правиков: «К поэзии неприменимо представление о прогрессе»

 

У меня недостаточно квалификации, чтобы ответить на вопрос о том, почему русские поэты рифмуют и используют стиховые условности. Каждый язык и, соответственно, каждая литература развиваются своими путями и в свои сроки. Скажем, русская светская стиховая традиция гораздо моложе английской. Если мы, очень сильно упрощая, назначим Шекспира «английским всем», по образцу «нашего всего» Пушкина, то получится, что нас от истока современного поэтического языка отделяет всего 200 лет. А англичан — примерно 500. Это огромная разница. Возможно, через какое-то время мы тоже придём к ощущению исчерпанности традиционной рифмы или силлаботоники. В то же время отсутствие рифмы или привычного нам метра ещё не означает отсутствия «стиховых условностей» — они могут быть другими.

 

Мне кажется, для каждого сочинителя выбор формы интуитивен: ты хочешь сделать нечто, по твоему ощущению, живое. В моем восприятии, в моей практике, по моему ощущению, традиционные размеры или рифмы скорее помогают в этом, чем мешают. Но я не присягаю силлаботонике, или перекрёстной рифмовке, или даже пунктуации — всегда могу отказаться от них, если мне покажется, что так надо. Хотя и не всегда смогу объяснить почему.

 

Диалог с традицией не важен, а неизбежен. Невозможно взрослому вменяемому человеку ощущать себя единственным поэтом, который «творит всё новое», ни на что не опираясь. Так или иначе отношения с предшественниками и современниками выстраивать придётся. Скажем, отталкивание — это тоже отношение. Меня больше привлекает диалог, перекличка. В моём восприятии «традиция», то есть всё, написанное до меня, это не глыба, которая давит и сковывает, а культурный багаж и опора, которая помогает двигаться. То есть всё это, все эти богатства даются тебе — их можно использовать. Но важно, конечно, не стать рабом, не дать им использовать тебя. Бездумно скользить, просто используя чужие наработки, довольно легко, но непродуктивно. Для описания плодотворного отношения подойдёт метафора вроде танца, борьбы или, как выразился Фрост по другому поводу, a lover’s quarrel — ссора влюблённых.

 

Как мне кажется, к поэзии неприменимо представление о «прогрессе» — невозможно сказать, что стихи в целом становятся совершеннее по мере развития цивилизации. В этом деле прогресс возможен только личный, внутри собственного пути автора. Да и то он не предопределён: кто-то к старости расцветает, а кто-то своё главное сказал до тридцати. Я говорю это к тому, что в моём восприятии поэты разного времени более или менее современны, равноправны. Это и даёт возможность вступать с ними в диалог. В русле такого представления «традиция» — это коллективный разум или колония термитов, один из которых и я.

 

Форма — материал. Дискредитировать её, наверное, нельзя, но автор может дискредитировать себя, если будет бездумно повторять чужие формы. Это значит — нельзя писать, как кто-то, нужно стремиться максимально приблизиться к себе самому, к себе настоящему и к тому, что ты действительно хочешь сказать. А любая форма (если мы говорим о размере, например) имеет свой семантический ореол, свою инерцию, за ней тянется определённый хвост, сформированный всем, что в этом размере уже было сказано. Это не значит, что сама форма — зло, это значит, что нужно учитывать и использовать сопротивление материала.

 

Один из популярных стереотипов — это что лучше Пушкина (или Есенина, к примеру) писать невозможно, поэтому нужно писать как можно более похоже на них. При этом, как правило, носитель такого стереотипа плохо знает Пушкина (или Есенина). В результате получается мертвечина, хотя и вполне гладкая. Бывает, что люди кичатся тем, что не знают (и не хотят знать) «этой вашей» современной поэзии. Разумеется, маятник работает и в обратную сторону. На мой взгляд, человек, честно подходящий к работе поэта, должен стремиться знать, читать, обдумывать как можно больше. Чтобы выбор «своего» был от избытка, а не от агрессивного невежества.