Неотвратимое в эфире – о книге Евгении Джен Барановой

Евгения Джен Баранова. Невинно и неотвратимо. — М.: Формаслов, 2026. — 114 с.

Лирическая героиня Евгении Барановой всегда узнаваема, хотя и многолика. Поэт, философ, пытливый ребёнок, интересующийся всем запретным, многомерная вселенная, которую трудно удержать в границах земного существования… Всё это – различные ипостаси талантливой уроженки Херсона, а ныне москвички, чей поэтический голос звучит всё увереннее и ярче на фоне других голосов. Однако новая книга с тревожным названием «Невинно и неотвратимо» даёт особенный ракурс видения, формирует принципиально иной взгляд на художественный мир Евгении. Такой мы её ещё не видели – ни в «Хвойной музыке», ни в сборнике «Где золотое, там и белое». Здесь привычная «угловатость» чувств героини, стремящейся «заглянуть за край» и тщательно оберегающей личные границы, цельность своего лирического «я», сменяется попыткой обрести себя заново в пространстве другого человека. Фактически мы сталкиваемся здесь с поэтическим жанром, который можно назвать интеллектуальной любовной лирикой. Её женственность и глубина, образность и метафоричность свидетельствуют о духовной зрелости автора, пребывающего в поисках своего Святого Грааля – противоядия от жестокости, насилия и смерти.

Любовь мыслится и как история двоих, и как высший закон мироздания, абсолютная гармония и жизнь в единстве со всем окружающим. Подобно природе и творчеству, любовь стихийна, непредсказуема и потому естественна и жизненно необходима:

Поговори как флейта и как лес
как заливное озеро над лугом
как плачущая луковка небес
как первая ночевка у подруги

я тень твоя я тьма твоя я тмин
на ржавом теле молодого поля
поговори — отсюда до седин
до солнца до пыльцы до вакуолей…

Вопрос о том, как могут уживаться и объединяться в единое целое два различных пространства, два уникальных мира, снимается сам собой. Здесь нет ахматовского или тютчевского трагического противостояния мужского и женского. Есть мотыльковая лёгкость и призрачность сосуществования двоих, дышащих «одним коротким воздухом зеркальным».
Но при этом никто друг в друге не растворяется и не утрачивает самоидентификации. Напротив, любовь становится единственным способом сохранить себя и свою подлинность, чистоту и непосредственность. 

Симптоматично, что к этой теме Евгения обратилась именно сейчас – в эпоху, когда предельно обнажилась хрупкость и эфемерность мира и бытия человека в нём. В этих условиях любовью хочется укрыться, обернуться ей, чтобы почувствовать себя в безопасности. Впервые лирическая героиня Барановой позволяет себе быть «слабой», беззащитной маленькой девочкой, способной всецело довериться чувству и дать волю своим невинным, детским желаниям:

Не леденцами поцелуев
щека была удивлена.
Ты спрашивал меня большую,
а отвечала лишь она —
дичок, крушинница, трехлетка,
пират, сластена, мушкетер.
— Ты любишь вафельки? Я — редко.
Пойдем по радуге во двор.

Своё право на любовь героиня отстаивает с присущим ей максимализмом, не допускающим ни фальши, ни предательства. Так, ревность возникает там, где, казалось бы, её присутствие неуместно, и от этого даже как будто перестает быть ревностью, становясь метафизическим переживанием высшего родства, абсолютного совпадения помыслов и судеб:

Если ты мне сегодня не снился,
значит, ты снился кому-то другому.
И это совершенно непостижимо,
как летающая тарелка в зубах терьера,
как поцелуй в эсесовской форме,
как водитель маршрутки,
цитирующий Сервантеса.

В первом разделе книги – «А во-вторых меня любили пчелы» – перед нами, как в калейдоскопе, мелькают разные лики любви: любовь – страх потери, любовь-смятение, любовь-смирение, любовь-самопознание. 

Интересна идея любви как состояния, к которому надо привыкнуть, которое надо принять как данность – даже если эта данность заставляет переосмыслить предыдущий жизненный опыт:

Однажды ты дал мне столько любви,
что я не умела ее носить,
я только смотрела, как носят другие,
жалела изодранные края.
…
Однажды ты дал мне столько любви,
что я проснулась в четыре тридцать,
и стрелки внутри у меня сломались.
Теперь я не знаю, откуда вечер
приходит в сломанные глаза.

Второй мотив книги, неизбежно вытекающий из логики самой жизни, – смерть, войны, горестные утраты. Он начинает довольно отчётливо звучать во втором разделе «Длинные тени сбрасывают кресты». Тема и ранее встречалась в творчестве Евгении Барановой, но в новой книге она стала звучать по-новому – как причудливое музыкальное произведение. Приблизительно так звучит «Ленинградская симфония» Шостаковича. Эмоциональное напряжение нарастает, градус тревожности всё более зашкаливает, а к концу всё разрешается масштабной кодой – фактически картиной апокалипсиса.

Перед нами продуманное до мелочей, развернутое лирическое высказывание с экспозицией, завязкой, кульминацией и развязкой. Мы почти физически ощущаем, как любовь уходит из нашей жизни, разрушаясь о неотвратимое. В связи с чем название книги воспринимается как некая антиномия: невинного всё меньше, неотвратимого всё больше. Первые «звоночки» беды не заставляют себя долго ждать. Человек-то, оказывается, никакой не творец вселенной и не хозяин мира – он беспомощный малёк, который в любой момент может угодить в ведро злого рыбака:

Слышишь, звякает о донышко,
прижимается слегка?
Это мы гудим беспомощно,
удивляем рыбака.

Беда витает повсюду, врывается в обыденные разговоры тяжелым известием, рушит надежды, делая возможное невозможным:

Костю, кажется, убили.
(«Он дарил тебе кольцо?»)
Черным пластиковым илом
укрывается лицо.
…
У меня могли быть дети,
у него могла быть жизнь.
Смерть, обычная, как ветер,
догоняет и жужжит.

Кажущаяся непринуждённость интонации только усиливает эффект экзистенциального ужаса происходящего. Внутренний ребёнок вновь просыпается в лирической героине, но он не капризничает, не просит с ним поиграть, не требует сладкого, а в ужасе прячется, следуя слепому инстинкту самосохранения. Но что делать, если прятаться некуда? Как смириться с неотвратимостью конца и почти иллюзорностью собственного существования? Так появляется тема рока, судьбы, над которой человек не властен. 

Туда, где кормят гречкой,
где жердочка тонка,
стирает человечка
тяжелая река.
И линиями ножек,
и кляксой головы
он хочет быть продолжен
такими же, как вы.
Он хочет быть повсюду.
Упрятаться, живой,
за бабкину посуду,
за шкафчик угловой.
Работать на контрасте.
Плясать издалека.
Но не теряет ластик
волшебная рука.

Вольтеровская грусть по поводу того, «что всё закончится историей в четыре миллиона тел» постепенно перерастает в кромешный ужас. Звуки «ленинградской симфонии» всё громче, и децибелы уже настолько зашкаливают, что становятся невыносимыми для человеческого уха. И вот уже на смену тщательно и красиво выстроенному любовному космосу приходит сюрреализм, столь характерный для поэтики Барановой.  Страх оживает, принимает разные обличия, становится, как у Леонида Андреева, самостоятельным героем происходящего – и кроме него как будто ничего и не остаётся:

Страшно, страшно, очень страшно, 
некуда страшней, 
так скулит листок вчерашний
 у гнилых корней.
…
Что с контрольной, что с домашней?
Как же аттестат?
Страшно, страшно, очень страшно, 
тра-та-та-та-та.

Ранее автор «заглядывал в смерть» как в мистическое запределье, его тяготил «тела свод», мешающий осознать себя как «маленькую тень от профиля большого». Здесь же любопытство сменяется пониманием непреложной истины – смерть страшна тем, что всё лишает смысла, нивелирует любую потенциальную возможность. Когда «цветного тела ось упрятана в мицелий», говорить как будто больше не о чем. Заключительный текст сборника рождает, казалось бы, обречённое настроение:

мы кружево на платье обветшалом, 
мы пуговицы, грешен наш наряд, 
от перламутра косточки блестят. 
А впрочем, паф! — и зайчика не стало

Короткое «паф», не сопровождаемое даже «ой-ой-ой», ставит абсолютную точку в любом чувстве, мысли, начинании. Всё заканчивается цинично и жёстко. Но заканчивается ли на этом любовь? Нет, она всё ещё действующее лицо этой пьесы – иначе зачем сожалеть о том, что придётся «оставить тишину твоих волос, Остоженки чернильный купорос». Она никуда и не исчезала, и не могла исчезнуть. Как и в предыдущей книге «Где золотое, там и белое», любовь и творчество у Евгении Барановой остаются эликсирами бессмертия.

Неоднократно возвращаясь к текстам Евгении, я подумала вот о чём: если  задать ей вопрос, в чём заключается  главная проблема современного мира, она наверняка ответит: «Проблема в том, что я тебя люблю…».  Потому что, вопреки всему, даже самому неотвратимому, страшному, жестокому, эта книга «невинно и неотвратимо» продолжает оставаться книгой о любви, а не о смерти. Смерть страшна именно тогда, когда мы любим – когда есть что терять и всё вокруг имеет особый смысл. И если «сильна, как смерть, любовь», то она, как всегда, победит.

Хочется добавить ещё несколько слов об удивительных иллюстрациях Анны Маркиной. Это не просто красочное сопровождение книги – это её логическое и необходимое дополнение, представление содержания в изобразительном ракурсе. Очень жаль, что печатный вариант книги содержит только чёрно-белые изображения, поскольку исходная цветовая гамма с преобладанием жёлтого и тёмно-синего создают именно ту атмосферу, которая так необходима для проникновения в авторский замысел. Так что перед нами – результат удивительно слаженного, гармоничного творческого дуэта.

Итак, неотвратимое в эфире – оно ждёт вас, и звучит для вас. Остаётся только услышать и принять эту непростую, но прекрасную музыку.