Несломленный землемер – о книге Бориса Кутенкова

Кутенков Б. Простите, Омаровна: Стихотворения. М. : Выргород, 2026.

Когда видишь, как много проектов успевает вести Борис Кутенков, как чутко и молниеносно откликается он на новые события в литературном процессе, с какой любовью он собирает, редактирует и публикует забытых или малоизвестных поэтов, порой упускаешь из виду те несколько стихотворений («из нового»), которые Борис выкладывает каждый месяц у себя в соцсетях. Так же, как интенсивная личность Бориса стушёвывается в его неустанной и бескорыстной помощи другим, эти несколько стихотворений нередко тонут и растворяются в экстенсивной деятельности Бориса как литературтрегера. 

Даже сейчас, уверен, после этого краткого введения может создаться иллюзия, будто авторские стихотворения Кутенкова – это какой-то довесок, нечто не особо существенное на фоне той функции, которую он занимает в литературном процессе. Однако, по свидетельству самого Бориса Кутенкова, из всех видов деятельности, какими он занимается, именно поэзия для него стоит превыше всего.

И вот мы имеем книгу стихов Кутенкова, которая, по ироническому предсказанию автора, обречена на то, чтобы пройти незамеченной: «не издаст её стеклограф», «не напишут в горький воздух / дрёмов марков либерман», однако отчаянно (в чём всё более убеждаешься от текста к тексту) жаждет быть услышанной. 

В новой книге стихов за образом-функцией бесконечно деятельного, никогда не унывающего подвижника культуры, которого обыкновенно видят в Борисе Кутенкове, вырастает и сам себя формирует образ почти отчаявшегося подмастерья, мастер которого ушёл в вечность до того, как ученик успеет его превзойти. И ладно речь шла бы о каком-то прикладном ремесле – тогда ученик имел бы в запасе много времени, чтобы добиться больших высот. В случае Кутенкова и его «мастера» (Мариэтты Омаровны Чудаковой, которой и посвящена книга, – хотя на деле «мастеров» и посвящений значительно больше) речь идёт о деле и призвании куда более срочном и необходимом здесь и сейчас: о призвании хранителя русской культуры – того, кто был бы её моральным камертоном и её оправданием. По ощущению поэта, теперь это место огорчительно неполно: «скрылись во тьме мариэтта, людмила – сердцем земным не пускавшие ад». Но, несмотря на это, сам он упорно старается быть носителем тех ценностей, которые были взращены его наставниками. Так, например, в конце стихотворения, где Кутенков глубоко переживает арест одного молодого поэта, молитвенно (или как мантру?) повторяя фразу «гликерия отпусти», он как бы одёргивает себя соображением о долге: «а утром — всё вновь и вновь: сиянье литерату и ярмарки книжной пли, / дегуста и формаслов, усвоенный рыболов, опрос молодых поэтов».

«Простите, Омаровна», как мне видится, – это поэтическая попытка «сшить» разрозненные трагедии (друзей поэта, его знакомых, языка, культуры), а также многочисленные отклики на них (дискурсивные шаблоны, мемы, настроения) в единое, чуть ли не эпическое полотно, где всё было бы связано со всем (поэт любит подчёркивать, что находит особенно ценными те смыслы и связи, которые возникают при соположении самых несводимых имён и поэтик). Отсюда и запредельная (даже по меркам поэзии Кутенкова) цитатность книги «Простите, Омаровна» – прямая речь лирического субъекта в книге почти отсутствует. Автор как бы впускает читателя в зеркальный лабиринт собственного восприятия, где в каждом из зеркал можно увидеть кого угодно из тех, кто важен для Кутенкова, – а таковых бессчётное множество, и их речевые шаблоны («аронзоново тело куста»), аллюзии на них и переделки стихов («Занавешено тело звезде отвечает звезда» – Лермонтов и Новиков, «как дыр бул я» – Кручёных), цитаты и прямые указания на тексты («мне дикий шиповник в рот» – Седакова) сменяют друг друга в фантасмагорическом «безумном веселье», по определению Владимира Козлова. Однако проход через это безумие для тех, кто не способен возвыситься до вершин «оправдателя культуры», связан с неизбежностью фальши: даже те, кто возвещает о том, «как цветущий воздух горек», оказываются незаметно отравлены тёмным дыханием ночи.
:
прозвенит ночной историк
продымит илья кукулин
и оборин динь-дом-дом

песня ада ты в любом

Вообще, образ ада – сквозной и, быть может, наиболее навязчивый в книге Бориса Кутенкова (наряду с эвфемизмами и упоминаниями эзопова языка). Это и неудивительно, если учесть, что сам поэт видит себя «несломленным землемером», «стоящим в аду языка» (из заключительного стихотворения книги). Чувствуя, что «песня ада в любом», он надеется хотя бы разметить поле, где сквозь пепельный свет когда-нибудь удастся увидеть молодую траву (возможно, отсюда и такой интерес к молодой поэзии), а может и спроектировать сад, в котором бы он встретил ушедших друзей и мастеров. Не имея же возможности сделать больше (не фактически – фактически Кутенков делает поистине много, но экзистенциально – в поэзии), поэт и просит прощения у собственного наставника.

Но мне интересно другое. Не один ли я чувствую здесь некоторое противоречие? Кутенков подчёркивает, что вся его активность – это проекции поэтического. При этом в стихотворении, где манифестируется его поэтическая задача (заключительном, где поэт определяет себя как «несломленного землемера»), он уходит явно в плоскость той социальной и моральной функции интеллектуала, которую до него выполняла Мариэтта Чудакова средствами явно не поэтическими. Сама же его поэзия (как пространство, где он – как поэт – мог бы бороться с болезнью языка), по сути своей, инертна. 

Так, Кутенков, видя, что «небо приближается к аду» и что они сливаются в некоторую «метареальность» (по М. Эпштейну), позволяет осуществиться этому слиянию в себе самом. В сущности, это роль греческого стоика, который становится созвучен всему, что окружает его, и который сможет найти точку равновесия даже в аду. Пожалуй, что в этой роли есть собственный шарм (и было бы здорово его увидеть отчётливей), однако те самые уроки наставника-интеллектуала не дают Кутенкову выдерживать стоический пафос и осуществиться в точке высокого равновесия. В результате – читатель, проходящий по зеркальному лабиринту от слова к слову, от текста к тексту, будет сталкиваться с чем-то прямо противоположным стоицизму, к которому имеет предрасположенность непроговоренный метод Бориса: с отчаянием, сентиментальной чувственностью, душевным порывом, порой, с грубостью и «прямописью», вызванными невозможностью поэта быть столь же деятельным, как и «Омаровна». И потому-то бесконечные списки имён, мерцание чужого слова, сливающиеся в «песню ада» эзопова языка и приправленные самоиронией с «кислинкой постмодернов», будут требовать сочувствия и вовлечения со стороны читателя, который либо стоически выдержит испытание зеркальным лабиринтом, либо преодолеет его, возвысившись до морального камертона Мариэтты Чудаковой, либо потеряет себя среди зеркал в метаболически сотканном аду языка…

… зато, справедливости ради, точно не останется равнодушным.