Внутренний заповедник – о книге Василия Нацентова

Василий Нацентов. Хорольская балка. Стихотворения 2020–2025. — М.: Пироскаф, 2025. — 100 с.

Новая книга Василия Нацентова «Хорольская балка» вышла спустя шесть лет после его дебютного сборника «Лето мотылька» и включает тексты 2020–2025 годов. В центре её внимания находится пространство Воронежа, Воронежской области, Каменной Степи и Хорольской балки. Эта частная территория лирического субъекта выстраивается как своего рода «внутренний заповедник», где окружающий ландшафт служит источником рефлексии, формируя художественную систему с устойчивым кругом мотивов.

Среди особенностей книги можно выделить её натуралистическую, почти документальную оптику. В ней помимо абстрактных птиц живут конкретные чомги, дрозды-рябинники и горихвостки-чернушки; цветут бересклет, живокость и василистник. Происходит детальная инвентаризация мира:

Попробуй вспомни всё

                                       перечти

пересчитай флору

За этим натурализмом скрывается метафизическая задача: подробное называние мира становится способом его утверждения. Категория человеческого здесь утрачивает исключительность, вписываясь в общую парадигму уязвимости всего живого. Происходит экзистенциальный выбор в пользу онтологического родства с нечеловеческим миром («…Я совсем как все остальные / травы, деревья, люди, / бессмертные ещё и живые»). Но именно проговаривание окружающей среды и делает возможным существование самого лирического субъекта.

Однако этот каталогизируемый «заповедник» не может стать абсолютным убежищем. В книге осмысляется современный исторический момент: глобальные потрясения вплетаются в повседневность. В «прифронтовых сумерках» стайки уток летят в одном небе с истребителями или привычный хруст желудей под колесами велосипеда вдруг начинает звучать как «автоматная очередь». В результате экстремальный социальный опыт и привычный ритм природы оказываются в едином семантическом поле.

Интересно, что Сад в этой системе координат перестает быть пространством укрытия. Он изображается как место почти физического распада, теряющее свою защитную функцию:

Мой сад рубили.

Тяжело. Старательно.

Бесшумный рот кривился.

Сад опрокидывался, как пустой стакан.

Поэтическая география «Хорольской балки» не ограничивается окрестностями Воронежа. Когда современность становится невыносимой, лирический субъект ищет опору в историческом вневременье, превращая реальный ландшафт в «тёмную Сарматию».

Это я — из безлюдья и мрака, долгое эхо скитаний,

                                                                  страх, варваров рокот,

за Борисфеном — гелоны, будины, меланхлены,

я из тёмной Сарматии странник.

Взгляд из этой «ледяной тьмы» соотносится с судьбой сосланного Овидия или образами Данте. Поэт примеряет на себя роль «странника», заброшенного в понтийский плен, где «Гомера горе» оказывается соизмеримо со «смиреньем трав». В мифологическом пласте книги образы Орфея и жены Лота сближаются: попытка оглянуться в прошлое лишает искусство его спасительной силы. Творчество больше не предлагает выхода, оно становится «каменеющим» свидетельством времени:

Орфей становится Лотовой женой,

полная золотых слёз, каменеет лира...

«Хорольская балка» выстраивается как цельное высказывание через эволюцию формы, меняющейся с состоянием мира. Если в начале книги преобладает традиционная, ритмически организованная речь, тяготеющая к силлабо-тонике и тонике, то постепенно она становится предельно скупой. Нацентов переходит к прямому называнию вещей («Копал картошку / в сумерках / клубни были как золото»). Поэтическая строка сжимается до минимума («Тяжёлые подсолнухи смотрят в землю как в зеркало»), но этот период аскезы оказывается лишь этапом на пути к финальному синтезу: возвращению к классическому звучанию («Я был заброшен, был отпущен...»). В итоге книга читается как живой процесс, в котором трансформация стиха отражает изменения самой среды.

Однако у такой концептуальной структуры есть и обратная сторона: вопрос самостоятельности отдельных текстов. Если крупные стихотворения сохраняют завершенность вне книжного контекста, то минималистические зарисовки в изоляции нередко утрачивают часть смысловой нагрузки. Их значение в полной мере раскрывается именно в соседстве с другими текстами, где минимализм становится существенным элементом общей архитектуры. Вне этого контекста минимализм может показаться замкнутым, тогда как в составе книги он становится существенным элементом ее общей структуры.

К финалу сборника интонация снова меняется: на смену острому напряжению и поискам опоры приходит состояние равновесия. Если в середине книги и ближе к финалу природа часто описывается через военные метафоры («желуди свистят, как пули», «стрекоз электрошокеры»), то в конце этот гул затихает. Появляется образ «старого моря», которое «лижет ноги». В такой системе координат поэзия не объясняет или не исправляет мир. Она сводится к настойчивому называнию вещей: от конкретных видов бересклета до шума ветра. Именно эта детальная фиксация реальности и позволяет удерживать границы «внутреннего заповедника».