Алиса Каширина. Любая прекращается война

Чем это интересно

Слова Достоевского о слезинке ребенка, стоящей всей мировой гармонии, стали этической платформой русской культуры. А что, если этот страдающий ребенок обретет голос? Тогда, кажется, мы получим что-то похожее на поэзию Алисы Кашириной, самого юного автора, когда-либо печатавшегося в Prosodia. Стихи 17-летней поэтессы основываются на классической традиции, при этом в них заметен оригинальный авторский взгляд на живую современность. Помня о предшественниках, Алиса не увлекается поверхностным копированием образцов, ее поэзии свойственна вдумчивость, взрослая глубина и действительно трагическое мироощущение, которое искупает все шероховатости стиха. Это первая публикация автора.

 

Справка об Алисе Кашириной

Алиса Каширина родилась в 2008 году, учится в лингвоклассе Ассоциации победителей олимпиад ОАНО «ЦПМ». Изучает древнегреческий язык, принимает участие в диалектологических экспедициях. В 2025 году подборка стихотворений «Мел и время» вошла в лонг-лист премии «Лицей». Живет в Москве.

 

***

 

А как стали все тебя с порога звать,

Ты спросил: «Пока не вырубили свет,

Расскажи мне, как не больно убивать,

Что их, прямо в морозилку и в пакет?»

Замолкай уже, из дому утекай,

Проклинай и в личку не стучись ко мне.

Я не знаю, как не больно, братец Кай.

Я забыла все рецепты по весне.

 

Помню, только в январе, в двадцать втором,

С двух сторон дыша на тонкое стекло,

Мы улиткам обустраивали дом

Глупо, нежно, гарно, правильно, светло.

 

***

 

Но должна же быть расплата

За такую блажь?

В сентябре одутловатом,

Горьковатом, грязноватом

Плавят летние закаты

Городской пейзаж.

Где-то взрывы, где-то дроны,

Тысячи смертей,

А у нас не хочет хронос

Пожирать детей.

А у нас летит бесстрашно,

Лихо, терпко, бесшабашно

Жизни полоса —

Прямо пальцами, рассеянно

С глади божьего бассейна

Спасена оса.

 

***

 

Уйти в себя, заглядывать в себя

и обернуть глаза зрачками в душу,

ногою цепкой не спешить наружу,

храня свой дом и ближнее любя.

 

Не червь – не царь – не раб – и не дай Бог

в пыли пороховой делить дорогу

с владельцем полированных сапог,

шагающим со стражниками в ногу.

 

А если пнут, то взвиться от земли

по милости небес и напоследок

часами полоумного Дали

стекать с воспламеняющихся веток.

 

И разобрать, что шепчет купина,

когда взрывная теребит волна

её цветков истлевших пирамидки:

любая прекращается война

быстрей, чем рассыпается сполна

на мел и время

ракушка

улитки.

 

***

 

И если о войне, то так, по-детски,

Ведь дети – легкомысленный народ:

Кто зайку бросит в сумраке мертвецкой,

Кто голову медведю оторвет.

 

Кто мячик кинет и над ним рыдает:

По ложной траектории пошел!

Звенит стекло, и удаль молодая

Рукою рот поспешно зажимает:

Нехорошо, мой друг. Нехорошо —

 

Уже все было, было даже хуже,

И вечно кто-то, сдерживая страх,

Стоит один, очкастый, неуклюжий,

В мечтах о том, что осознают ужас

Все эти многоопытные мужи —

И мячики кровавые в глазах.

 

Январь двадцать пятого

 

Зимой паровозы ползут на звезду,

В их топках отверстых на полном ходу

Курятся блаженно и смирно

И ладан горячий, и смирна.

 

Они проползают застывший ночлег,

Где к форме-платформе прилип человек —

Ни стенок, ни сена, ни стона,

Ни спичек, ни дров, ни иконы.

 

Три прóклятых года он жил на песке,

Носил в рюкзаке, вещмешке, налегке

Все то, что от дома осталось:

То жалость, то детскую шалость.

 

Он схрумкал задолго до этой поры

Все яблоки, все золотые шары,

И все, что посеял, построил,

Опало с ресниц мишурою.

 

В ботинках — сугробы, в носу — перегар,

Во рту — каламбур «А ля гер — а ля гар»

И жажда не слыть инфантильным,

Во сне — некто теплый и сильный

 

Согласье на это дает Рождество,

Но только с условьем: не славить его…

О Господи, это откуда?

Не чудо ль, что помнит? Не чудо.

 

Не чудо, а чудо — сухие носки.

Не чудо, а чудо — врагов на куски

Иль ночью беззвездной, морозной

Ворваться в жарок паровозный.

 

Ну что ж? Паровозы ползут в никуда.

Их морды взрывают созвездия льда.

Они тормозят у перрона,

Где отрок замерзший и сонный

 

Разлепит опухшие веки и видит:

Звезда!

 

Мезень

 

Оветные[1] кресты, песок, песок…

На щельях берег красен и высок,

На отмели упавший волосок

О камни бьется медленною тенью.

 

Ты тоже думать не спеши о том,

Что заварилось в кипятке крутом,

Что перепрело меж водой и ртом

Отчаяньем, надеждою, презреньем.

 

Сиди смотри, кивая, сквозь него,

Не спрашивай больного ничего:

В народное рядиться каково?

И называться сухо информантом?

Дожить до девяноста двух годов

И превратиться в базу редких слов?

 

Смотри туда, где за окном средь дров

Скелеты мельниц. Шестьдесят дворов.

И дачники увозят свой улов.

И дачники. И всё. Без вариантов.

 

***

За доброту осенних яблок,

За легкой осени кораблик

Не извиняйся, кушай, Ева,

С любой земли, с любого древа.

 

Все, что могло, уже случилось

В твоих садах. Господня милость

Повисла в воздухе рутинном

Надорванною паутиной.

 

Срывай, снимай, клади в свой паблик

Тугую плоть осенних яблок,

Их вкус железистый, литой,

Их хруст настырный под пятой…

---

[1] Оветные кресты — традиция, связанная с Мезенью. Они ставились в лесу на берегах рек и ручьев как приношение Богу с просьбой о помощи в тяжелой жизненной ситуации. Оветы – это пелены, полотенца, которыми окутывали крест, который приобретал антропоморфный облик.