Борис Кутенков. Мы смертный дурачок мы долго падал

Чем это интересно

Первое впечатление от стихов Бориса Кутенкова – ощущение нарочитой речевой фантасмагории, ломающей грамматику, смешивающей разные регистры, высопарность и телесный низ, литературность и чуть ли не площадную брань. Созданный речевой образ переходит из вещи вещь и, по всей видимости, является метафорой некоего инобытия, противопоставленного обыденности. Это инобытие можно было бы принять за некую высшую реальности, если бы не явно богоборческие мотивы у автора. В результате реальность высшую с тем же успехом можно назвать и низшей – и как перспектива человеческой жизни это, по идее, должно пугать. Читателя, конечно. Ну и много смерти во всех ее вариантах, разговоры с умершими как главная плоскость коммуникации, инобытие как пространство смерти, в итоге некоторое обесценивание смерти, граница с которой пересекается настолько часто, что это перестает пугать – и это в свою очередь пугает. В ситуации элегии на смерть звучит страшная баллада в аранжировке несколько безумного веселья. И только там, где речевой поток скрепляется живым воспоминанием о живом человеке, который уже пересек черту, возникает пронзительная сентиментальная нота, которая все и оправдывает. Как тут не вспомнить, что Борис много лет занимается проектом о рано ушедших поэтах – кажется, что проект пустил корни и в его поэзии.

Справка об авторе

Борис Кутенков родился в 1989 году в Москве. Поэт, литературный критик, культуртрегер, обозреватель, соредактор журнала «Формаслов». Окончил Литературный институт им. А.М. Горького (2011), учился в аспирантуре. Критические статьи публиковались в журналах «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов» и мн. др., а стихи — в «Волге», «Урале», «Интерпоэзии» и мн. др. Колумнист портала «Год литературы». Один из организаторов литературных чтений и книжной серии «Уйти. Остаться. Жить», посвященных рано ушедшим поэтам XX и начала XXI века. Организатор литературно-критического проекта «Полёт разборов». Живёт в Москве.

***

эту книгу мне когда-то
в полутьме бурятской ночи
подарила ленка ленка
ленка – свет голубожилый
ленка-сон и ленка-лихо
книгу – свиток небумажный
не издаст её стеклограф
не напишут в горький воздух
дрёмов марков либерман

книга-страх и книга-ужас
книга-мальчик-что-нас-ждёт

книга – пёстрый матюгальник
голубой багульник смерти
и в живых бурятки нет

– забери конфету, лена, –
я прошу, – оставь, не надо
этой книги нам в помине
хочешь яблока ручного
хочешь курская стеклограф
всё издаст в обложке пёстрой
забери не надо лена
лена светлая пьянчуга
горький ангел винограда
лена лена лена лена лена
эй хорош уже бухать

– нет, – качает головою, –
эту песню-в-рот-малина
не хочу, бурятский боже,
этот свет голубожилый
не хочу, безбожный боже;
подавай мне книгу, книгу,
книгу-сон и книгу-ужас,
льдистый мальчик, что нас ждёт

все друзья в тюрьме и в горе,
вся страна во сне молчальном,
получай же книгу, книгу,
глупый горе-ветчинтрегер,
райский боря-смертелес

я сама цветок-молчальник,
райский свет меня взрезает,
заплетает корни, корни,
завтра я уйду под утро,
ты люби меня, люби;
ты люби – и потанцуем
под ирину, алкоирку:
младший лейтенант сладчайший,
смертный мальчик молодой

Из «Песен отцовства»

хоть иконе, видавшей убийцу, уже всё равно
на огонь, что волнуется пять, и четыре, и три, –
расскажи, как в артерии входит обиды вино,
пожирая пловца изнутри,

и как то, что норд-остом грозит проявиться потом,
что собратья простят лишь прибитым за оба яйца, –
превращается в кашу, голодным грозит животом,
роженицу приняв за отца,

а отец, так любовно взрастивший зверьё,
сам блуждает в ожившем аду микросхем,
в этой вспухнувшей тьме, дай вкусить перегара её
и спокойно заткнуться, как всем

***

и вот стоит протянутая лена
и смотрит голо в обгорелый свет
мы тело смертное мы семечко неправды
мы-мы му-му не обнимайте нас

живот мой что песок а глаз раскосый
дурак ты б не узнал меня сейчашней
я миф о мёртвой и со мной что хочешь
экслибрис полоса без опечаток
я самолёт не боевой хороший
отправлена в зенит и адов свет

я адов свет на теле царедворца
жасмин твоя в божественном сиянье

дурак ты не узнал меня я смерть

так это небо к аду приближалось
что стала вся метареальность
так это небо приближалось к аду
что стало яблоко и облако и бездна

не обнимай нам голо самолётно
мы смертный дурачок мы долго падал
и вот упал


***

                              Памяти Елены Сунцовой

ты вбегаешь в кафе озарённая щёки с мороза
издадим и кота и моллюска и свинопотама
и хохочет кафе
опиши её тэффи-заноза
а потом загрустишь и отсядешь пока смертемама

смерть поюща как роза
всё так же щедра и венозна
лена лена прощай смертемама

нежно катечка внемлет и в землю сердечно стучится
(водка пролита в кактус и тот её пьёт бестолково)
да, конечно же, лена, – корову медведя волчицу
и ещё зоопарковых снов алексея цветкова

щедрый кактус допьёт – и теперь он медвежий и бурый
(смерть – никто: дрессировка, малявка, рыбёшная пена)
ты шумишь и влагаешься в книгу болишь корректурой
и космически ссоришься из-за литеррарентгена

помню пьяную: шутки на ветер и яства в зените
антигона весны без границ, довоенного мира
крепко дружишь и песенно рвёшь отзвеневшие нити
как об этом на горьком напишет машинская ира

…фотография есть: там двадцатый, поплавская нота,
полуголая, между луной и парижекитаем

да, конечно же, лена, – ребёнка, ежа, бегемота
и никто без тебя
и как деньги взлетаем взлетаем

***

– Боже, Боже, где моя овечка,
Ты не умирай моих животных,
Ты не умирай своих растений,
Не пересажай моих друзей,

– плакал иов древесный, мальчик молчальной дудки,
поезд летел полночный сквозь високосный лес,
в смерть – боевую лыбу, зубы и промежутки,
ехала Пугачёва прочь из страны чудес

– Ты не отнимай мне буратину,
Ямку, две монетки золотые,
Возврати мне Аллу в телевизор,
Из тюрьмы верни моих друзей, –

– поезд летел полночный, плакал зазряшный гений,
смерть пожрала от пуза, плюхнулась на весы:
пересажу дружочков, перетопчу растений,
светлых убью овечек небоевой красы

– Ты верни мне Аллу и овечку,
тёмный сад и человека-грим,
и построй мне город весь подлёдный,
набережный, непобедный,
под смертельным небом голубым

А в городе том смерти сад огромный
И о заборы бьются огневые псы,
И кровь свою с ножа едят овечки
Невиданной красы

А в городе том смерть обожралася,
Того гляди, не встанет на весы,
Жюльен и арестованные почки
Готовят ей светлейшие овечки
Невиданной красы

Белгород

«еду-еду, – кричит, – я не смерть, хоть на всех парах,
что о ней говорить: разинутый рот о хлебе,
на четвёртом и пятом соседкин «ах»,
новогодья попсовый салют, забухавший бах
в телеграме ещё разрешённом
в просторном небе»

«еду-еду», – и связь обрывается, в трубке вой;
послежизни зерно, это ж тот, кто всему виной! –
ух и выпьем за невоенные астры, розы,
за меня обронивший космос двадцать второй,
за швырявший и поднимавший двадцать второй,
за эзопову речь
и все её метаморфозы

«ну дождусь, – говорю, – а пока поживи один,
царь бесстыжей мембраны, родины, что без мыла»,
и в бесстыдном огне оживают смертельный сын,
живы немзер, и чудакова, и бородин,
жив тавров
и жива людмила

живы все!
ну беги в нестрашность, велик и мал,
форрест, нежно целуемый в обе ухи;
восстаёт белгородский мемориал,
и о книгах, не о донбассе, орёт слепухин

так пьянчужно язви мембрана гори звезда
мой запущенный беспилотный
лети как люда

тихо здесь
от любви до любви
от коммента до поста

от разлива до тоста

салюта и до салюта