Дана Курская. Всем стоять в одном большом саду

Чем это интересно

Лирический субъект Даны Курской находится всегда где-то около границы с инобытием, он носитель «тайны наяву», пребывающий оттого в состоянии напряжения и тревоги, зашагивающий за счет этого знания куда-то за пределы человеческой природы. В атмосфере ночного мира даже похожий на райский сад обретает пугающие черты, а человек, умеющий говорить с мертвыми, осознает в себе какое-то иное начало. И только связь с близкими, живыми и почившими, остается сильной и очень человеческой, придающей этой, балладной по своей природе поэзии, щемящую элегическую ноту.  

Справка об авторе

Дана Рустамовна Курская — поэт, издатель, культуртрегер. Родилась в 1986 году в Челябинске, в 2005 году переехала в Москву. Основатель и главный редактор издательства «Стеклограф». Организатор Международного ежегодного фестиваля современной поэзии MyFest, Международной поэтической премии MyPrize. Автор шести книг стихов, среди которых «Спросите Кошкину» (М., 2023), «Броккен» (Волгоград, 2023), «Электрум» (Челябинск, 2025). Публиковалась в журналах «Знамя», «Интерпоэзия», «Prosodia», «Новая Юность», «Волга», «Юность», «Крещатик», «Дети Ра», «День и ночь», «Аврора», «Москва», «Эмигрантская лира» и т. д. Лауреат поэтических премий «Лицей», «Эмигрантская лира», «Русский Гофман», «Вечерние стихи», «Всемирный Пушкин» и т.д. Победитель Всероссийского конкурса имени И.Рождественского (2020). Член Союза Писателей Москвы.  Живет в Москве.

Духов двор

Не ржавая вода по желобку,
не корабельный червь по мокрой глине,
но странный звук, как будто коготку
не птичьему неймется в горловине
какого-то нездешнего двора,
где я стою большим дрожащим ухом,
и где полоска неба серебра,
в которой место иволгам и духам.

Не выдохни, но руку протяни,
и вот уже в соседское окошко
идут-бредут бродячие огни,
летят-хотят кровавистые мошки.

За что мне эта тайна наяву?
Как будто я не первая живу.

***

Кто вырастил в ночи цветущий сад,
Тот объяснил, что мне нельзя назад,
Я вижу сад, а главного не вижу,
Но слышу как в корнях протяжно дышит.
И червь в земле крадется желтоват.
Все эти вишни зреют на костях.
«Прохожий, мы тут дома, ты – в гостях», -
И руки-ветви тянутся всё ближе.

Садовник надевает сапоги.
Беги его, пожалуйста, беги.

Но он уже пошел наперерез.
Из брошенной расчески вырос лес,
И мне никак не выйти за ворота.
И я осознаю, зачем и кто ты,
Король страны кладбищенских чудес.
«Не кладбище, а сад, - поправишь ты, -
Я вырастил деревья и цветы.
Теперь с тобою предстоит работа.

Ты будешь главным розовым цветком».
Звенит комар – по ком, по ком, по ком?

И я уже готова, посмотри,
Лечь в эту грядку – в метрах два на три.
Зови червей, я всё отдам сама им.
И ты мне станешь вечным алым маем,
Последним светом маревой зари.
Не будем ни в раю, и ни в аду.
Нам всем стоять в одном большом саду,
Покуда ветер кроны не сломает.

...Так я ложилась в почвенный покой,
Он, улыбаясь, вслед махал рукой.

***

От всех людей останутся очки.
Вот у меня уже четыре штуки.
Четыре штуки - это восемь линз.
За каждой линзой в жизнь глядела жизнь.
Мои родные были близоруки.
 
Я дальнозоркая. Я вижу далеко,
как в небе созревает молоко,
как за штрих-кодом грифельных деревьев
с того разбитого осколочного дня
они стоят и смотрят на меня,
как будто я их вечное кочевье.

Как будто я осталась тут за них
глядеть на битый снег и вороних
и щуриться от света нестерпимо.
Они стоят и смотрят без зрачков.
Вращает космос главный из волчков,
и все на нём незрячи, но любимы.

…гляди, родная, это мёртвый хлеб
он выдаётся только тем, кто слеп
совсем не тот, на хлебокомбинате
в Челябинске, когда вокруг светло
но мы не помним, треснуло стекло
и всё застыло в зимнем астигмате
гляди, родная, осью голубой
как мы запечатлелись тут с тобой
как мы застыли стекловидным телом
останься здесь хрусталиком внутри
и с нами бесконечно говори
на пустыре поднебном опустелом…

Они не видят главного во мне.
Ведь на моём глазном секретном дне
лежит рецепт на мертвенные травы,
которые помогут смыть зрачки.
От всех людей останутся очки
и кто-то маленький, лишившийся оправы.

Электрум

аз есмь электрум. ты меня не помнишь
и ты меня наверно не хотел
в тот год я посещала окулиста
бесцветного как рыба на воде
он на меня смотрел зеркальным глазом
и измерял моё второе дно
я закрывала двери кабинета
стеклянного аквариума крышку
и уплывала потому что сплав
из серебра и золота в ладони
воде прозрачной не принадлежит

аз есмь электрум. ты стоишь угрюмый
и смотришь как калека в переходе
одной рукой считает злую мелочь
и кто-то не желая мелочиться
проходит не оглядываясь мимо
спеша на самый мертвый новый год
и ты наверно думаешь что вот
оно настало крохотное время

аз есмь электрум. мне приснилась мама
она теперь почти уже не мама
она теперь здорова и не мама
но всё-таки наверное она
мне хочется с тобою поделиться
вон там стоят мои глазные капли
закапай их в глаза поглубже чтобы
нам снились одинаковые сны

аз есмь электрум. приезжай в субботу
гляди какой шикарной продуктовый
открылся здесь недавно на углу
ноябрь зовет за водкой и во мглу
на улицу советскую дом девять
там можно греться там подъезд без кода
и у меня нет кода и пальто

и я не знаю как нам снова выжить
и ты опять смеешься с монитора
всё очень ненадежно но зато
аз есмь электрум. лампочка в подъезде
мигает тусклым и последним светом
возьми его вложи в свои зрачки
и станешь маяком для уходящих

Кадаврослов

                          Алексею Мошкову

Когда с креста вода седьмая истечёт,
над злой землёй звезда всему предъявит счёт,
и почва забурлит, и встанет из неё
который был забыт, как юное враньё.

И вот уже глядит и видит не меня,
а то, что двадцать лет таилось, чуть звеня,
и пряталось от всех. Но помнит он в упор
мой чистый пьяный смех, который смолк с тех пор.

…По нулевой поре он был со мной знаком.
Мы пили во дворе за скошенным ларьком.
Нам было двадцать лет, мы были короли –
как сладко под собой не чуять злой земли.

Как сладко в нас текло дешёвое вино,
всё было так тепло и смысла лишено.
Но движется звезда над нашей злой землёй,
и вот уже года затянуты петлёй,

а вот и табурет – вставай скорей, дружок.
Мы съели двадцать лет, как в закусь пирожок.
Но ты меня из-за восстал из злой земли,
и светятся глаза, как чёрные угли.

Над кладбищем плывёт огромная звезда.
Я всё прочла – и вот вернулся ты сюда.
Ведь мой кадаврослов устроил рагнарёк.
Возьми меня опять за скошенный ларёк.

Я натворила дел, я сотворила ад.
Теперь я вся твоя в погостной тёмной чаще.

Ты смотришь мне в глаза, как двадцать лет назад:
«Чем больше винодел терзает виноград,
тем красное вино в итоге выйдет слаще».

***

                  Елене Башлачёвой

Что до вопросов веры,
верую в северсталь.
Едет автобус серый
через большой февраль

трассами номерными.
Горы, поля, мосты.
Прутьями ледяными
здесь борщевик застыл.

Где-то дымят заводы,
льдом заросла Шексна.
Смотрит во двор свободы
женщина у окна.

Бродит по капиллярам
лунный прозрачный свет.
Еду я крутояром,
передаю привет.

Тот, кто его услышит,
ищет небесный край.
Только не надо тише.
Громче, прошу, играй.

Пусть согревает солнце
серых твоих овец,
всех, кто однажды вернётся
в вечный Череповец.