Кира Грозная. Последний глоток весны

Чем это интересно

Этой поэзии свойственна балладность, эпическое зерно, «арифметика музыки». Однако, читая ее, странным образом вспоминаешь Елену Шварц, Татьяну Бек и Катю Капович, воспевших культуру бунта, право личности быть другой, глубину и психологизм, сокрытые в условном случайном прохожем. Это противоречие указывает на личностную сложность героини, безусловно, феминизированной, автономной, европейского менталитета фигуры – при этом сохраняющей связи с семейной традицией, с унаследованной топонимикой, памятью языка. Как известно, двойственность – главное свойство англичан, а вот сочетание несочетаемого – конек и фундамент нашего соотечественника. Как только русский человек может быть «святым грешником», «православным социалистом», «честным бизнесменом» и «духовным материалистом», так лишь в нашей современнице может обозначаться подобная поливекторность: традиция и борьба с ней, самодостаточность и потребность в близости, деловые приоритеты и поиск непосредственного в себе, наконец, печаль бытия и отчаянное жизнелюбие.

Справка о Кире Грозной

Поэтесса и прозаик Кира Грозная родилась в Майкопе, сознательное детство провела в Киргизии, на побережье озера Иссык-Куль. Затем семья переехала в Ленинград. Окончила РПГУ им. Герцена и аспирантуру, кандидат психологических наук. Стихи и проза автора публиковались в «Дружбе народов», «Звезде», «Авроре», «Урале» и других изданиях. В 2014 г. Грозная возглавила журнал «Аврора». Лауреат литературной премии имени Н. В. Гоголя в номинации «Шинель» (2018), лауреат Премии Правительства Санкт-Петербурга в области журналистики, лауреат фестиваля «Покровский собор» в номинации «Поэзия». Живет в Санкт-Петербурге.

***

С жестокой объективностью зимы

Сравнима только старость: ей под силу

Сломать на даче хрупкие теплицы,

Свой навязать причудливый дизайн

Светолюбивым теплокровным детям –

Сиротам осени, подвластным ей,

Связать приданое из нежных кружев,

Со скуки, от отсутствия забот

Соорудить такую красоту

Среди наростов мертвых, безобразных,

С цинизмом телефонных разводил

Соединительную ткань по телу

Свободно разнести, распространить,

Сплести ловушки, разбросать капканы,

Соприкоснуться с каменистым дном,

Сатурна холод привнести в земное,

Суккуба вечности вернуть из мглы,

Смерть обмануть на первый раз, на третий,

Споткнувшись о четвертую попытку,

Сломав копье, шлем уронив в траву,

Сдать, сдавшись, ключ от города весне,

Соперницу простив, уйти во сне.

***

Смотри: из хранилища неба,
из тёмной прорехи мешка,
где спрятана мглистая небыль,
летит ледяная мука,
и так её много, что тело
земли не спасут ни Ван Гог,
ни Босх, – разрисовывай смело
хоть белой гуашью, хоть мелом,
бесцветный пиши некролог.

Эмоции, формы, оттенки –
всё, чем характерны, пока
мы живы, – застряли в простенке,
где «больно» притерлось к «никак»,
и тело ещё шевелиться
и плакать способно, но не
сумеет в единое слиться,
вздохнуть, задрожать, разозлиться,
с «ничем» примирилось вполне.

Зато ребятишкам – забава:

они не морозили щёк,

и, выпив любовной отравы,

навек не замерзли ещё,

значения слов «умиранье»,

«ничто» они не понимают,

и возятся – лепят, ломают,

снежками друг в друга кидают

и лёд растопляют дыханьем.

***

Милая бабушка, ты мне скажи, лишь тебе поверю,

Правда ли это – ты? Ты ли стоишь за дверью,

Или там что-то чужое и скользкое, как анаконда,

Не ядовитая, но большая и страшная, вроде Джоконды,

Которой боялись мы, дети, мелкие и живые,

И оттого пририсовывали ей всякие непотребства:

Рожки, клыки, антенны и признаки половые.

Нынче я не боюсь ни бабая, ни черта в ступе, –

Вечно сижу одна, дождь только рамы лупит.

Милая бабушка, ты мне скажи, лишь тебе поверю,

Правда ли я – чудовище? Я маминой меркой меряю,

А для мамы открыт только тот – правый, чёрный – берег…

Я же с другого берега лишь вчера прилетела.

Там, у Эгейского моря, так невесомо тело,

Так беспредельны музы и так лукавы,

Что ни за что на свете не тянет на берег правый.

Ты не поймёшь, я знаю, но и меня не осудишь.

Жаль, что на левый берег больше ты не прибудешь.

Бабушка, как легки стали мои вериги.

Манят Халкидики – пальмы, оливы, фиги.

Дерзко двухцветно море делится на две зоны:

Ближе к тебе – фиолетово, у моих ног – бирюзово.

Здесь же – сырое тесто неба, зола промзоны.

Лучше б остаться там, пьяненькой и влюбленной.

Милая бабушка, ты мне скажи, лишь тебе поверю,

Правда ли, что всегда кто-то стоит за дверью?

Вот осмелеть бы, выйти да посмотреть. И, может,

Нас никогда никто больше не потревожит.

***

Когда ещё мне было мало лет –
Совсем-совсем, до неприличия мало, –
Я фантазировала и мечтала:
Однажды вдруг придёт такой момент –
И те, что были или будут мною
На разных жизненных этапах, сроках,
Все соберутся за одним столом!

...И вот – сидим и смотрим друг на друга:
Одна – насмешливо, другая – хмуро,
А третья и надменно. Я, похоже,
Не нравлюсь молодёжи – им вон та,
Конечно, симпатичнее оторва
Лет тридцати: она нахальней всех.
Ко мне подсела девочка-подросток
С прижатой локтем старенькою книгой
Умберто Эко – видно, ей со мною
Легко и интересно. А вон те
Схлестнувшиеся две – блондинка с гребнем
И рыжая в кудряшках – до конца,
Наверно, не преодолели «кризис»,
Который мне давно уж не грозит.

Уф... кажется, беседа завязалась,
Хоть атмосфера и накалена.
«Налить вина? – собравшихся спросила
С военной выправкой особа. – Я,
Сказать по правде, вовсе не любитель,
Зато блондинке с рыжей стоит выпить.
А мы поддержим...» – «Тихо, дикари!
Тут у меня младенец дремлет, – зло
Забормотала юная мамаша, –
А с идиотами не пью я, и вообще,
Вы на полу изрядно наследили».
В ответ другая молодая мать,
Чуть-чуть постарше возрастом и стажем,
В прыщах, с анорексией, простонала:
«А что, тут даже не с кем выпить пива?»
«Пей, хоть залейся!» – «А поговорить?
Не о младенцах, чур, и не о службе,
А о высоком: будущем культуры,
Поэзии…» – «Со мной, – я среди прочих
Универсальна, – и поговорить, и вы-
пить…» Да, мне точно впору выпить.

Ну, наконец-то наведен порядок.
Вот только дети – их за стол не взяли –
Затеяли, поганки, мордобой:
Чумазая кричала, что вторая
Её взбесила, и притом нарочно,
Рассказом о концерте фортепьянном
В огромном зале. «Ненавижу вас!
Сожгу и ваш рояль, и музыкалку!» –
Воскликнула чумазая – и в драку.
Мы еле урезонили разбойниц
И сели выпивать. «Когда бы я
Не знала, кто мы здесь, – сказала мне
Соседка слева, – я б решила, что
Ты – наша мама». Видела бы мама!

«Смотрите, – тихо вдруг одна из нас
Проговорила, – к нам идут старухи!»
«Кто их позвал? – возник переполох. –
Мы не хотим! Они нам все испортят!»
Старухи шли разнузданной гурьбой,
Базарно пререкаясь меж собой,
Стучали палки, двух катили в креслах,
Тряслись костлявые конечности и чресла,
Но были полные – тех дверь не пропускала,
И ни одна меня мне не напоминала!
«Они – к тебе, – соседки зароптали, –
А мы причем? Наш перекрёсток – ты!
Мы жили в прошлом. Ты – живёшь теперь.
Определись, оставь одну старуху,
А прочих – прогони!» – «Да все ужасны», –
Взмолилась я. «Что ж, старость – не подарок,
Но мы не можем тут тебе помочь».
«Где моложавая спортивная старушка
На самокате?» – «Где... Себя спроси!»

И я, глаза зажмурив, тёрла их

И бормотала: «Мама, разбуди...» –

Как в детстве, если видела кошмары,

И понимала, что в кошмаре я,

И силилась проснуться. И она,

Конечно, прибежала, разбудила,

С тревогой повторяя: «Вновь кошмар?»

Сидела мама на моей кровати

С железной сеткой, слушала, смеялась,

Просила ей описывать старух

В подробностях, – и свет её лица

Был солнечного ярче. И опять

Я умывалась и бежала в школу,

Которую когда-нибудь сожгу,

Взорву карбидом, и уже у школы

Я забывала про тяжёлый сон

И ускоряла лёгкие шаги.