Сергей Шестаков. Слово теперь убежище, а не дом

При чтении подборки стоит учесть, что для антологии отбирались лучшие стихотворения поэта, написанные им в новом веке, - то есть это не просто написанное недавно, а стихи, отобранные из массива как минимум четырех книг. Напомним, что антология «Поэзия неотрадиционализма: три поколения современных поэтов» издана журналом Prosodia в 2026 году, ее можно заказать на специальной странице.

 

Чем это интересно – и как это связано с неотрадиционализмом

 

Поэзию Сергея Шестакова отличает виртуозное сочетанием в миниатюре, казалось бы, несочетаемых жанровых пластов – камерной любовной лирики с космогоническим мифом о сотворении мира. В основе этого мифа – сюжет о разворачивании мира из любви двоих и о сохранении этой древней традиция творящей космос любви. Сюжет о любви – по большому счету, дословесный, а потому штурмуемый короткими лирическими порывами-прорывами, которые объединяют узнаваемость ритмической канвы с непредсказуемым, перегруженным синтаксисом, позволяющим создавать ощущение очень спрессованного и неожиданного развития образно-мотивной ткани. Сюжет о любви у Шестакова вовлекает все чувственные образы мира и говорит о судьбоносности предельной открытости Другому, о власти Другого над собой, о несоразмерных влияниях друг на друга, о зыбкости границ, в отказе от которых обретается полнота: «она произносит: лес, – и он превращается в лес». Все описанные особенности поэтики – ритмическая организация, жанровое мышление, субъектная организация, авторский миф – и их сочетание напрямую отсылают к неотрадиционализму, к художественному сознанию, для которого Другой – главная ценность. Сергею Шестакову едва ли не лучше всех из современных поэтов удался авторский миф о любви, одновременно интимной и космогонической.

 

Справка об авторе

 

Сергей Алексеевич Шестаков родился в 1962 году в Москве. Окончил механико-математический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова. Автор более восьмидесяти учебных пособий по математике для средней школы. С 2005 по 2022 гг. — редактор отдела поэзии журнала «Новый берег» (Копенгаген). С 2025 года — главный редактор журнала «Новый берег». Стихотворения публиковались в журналах «Волга», «Звезда», «Знамя», «Нева», «Новый мир», «Урал», «Эмигрантская лира» и других изданиях. Стихотворения переводились на английский, белорусский, венгерский, датский, немецкий, французский, украинский языки. Автор семи книг стихов, из последних изданий: «Непрямая речь» (М., 2007), «Схолии» (М., 2011), «Короткие стихотворения о любви» (М., 2016), «Ворота и мосты» (М., 2021). Живет в Москве.

 

 

***

это дерево называют гинкго билоба,
каждый лист на нем перепонкой дрожит резной,
я смотрю на тебя всем телом, куда там в оба,
как, быть может, смотрел еще в мезозой
птерозавром, увальнем теплокровным,
выкликая в птичьей своей тоске
эту песнь под тем же зеленым кровом
на понятном каждому языке...

 

* * *

она рисует белого льва и сирень на дверце,

ладони ее подобны ливням, слова сетям,

а он человек с отвесной осенью в сердце,

и в каждом его зрачке молодой сентябрь,

он смотрит в неё как в воду и входит в неё как в воду,

она вдыхает его как воздух, и он обращается в воздух,

и руки их прозревают, и реки пересыхают, и тают льды,

и сон их белые оберегают львы…

 

 

* * *

человек который тебе говорит прощай

превращается постепенно хотя на глазах но не сразу

в колумбийский кофе французской обжарки в китайский чай

в стекленеющую на морозе фразу

в черную точку всасывающую как черная же дыра

жадная жедыра ненасытная жедыра выползшая на сушу

и болит болит где-то в области отнятого ребра

и свербит свербит и просится просится все наружу...

 

 

***

ломкий весенний свет и прозрачный лес,

словно кувшин с разводами по краям,

словно от всех подарков, от всех чудес

дивных толика нынче дана и нам,

в небе прогалы, и половодьем снов

ночь омывает землю, пока взахлёб

губы, сияя, вшептываются без слов

в плечи, предплечья, локти, ладони, лоб...

 

 

***

 

она произносит: лес, – и он превращается в лес

с травой по колено, с деревьями до небес,

и входит она в свеченье зелёных крон,

и лес обступает её с четырёх сторон,

она произносит: свет, – и он превращается в свет,

и нет никого на свете, и слова нет,

и облако белой глиной сворачивается в клубок

пока еле слышно она произносит: бог...

 

 

***

переведи это слово с мертвого на живой

переведи это время с прошлого на теперь

слышишь в крови ревет одинокий зверь

переведи его через улицу дверь закрой

дай ему хлеба черного белого молока

дай ему губы чермные смертному научи

дай ему имя чтобы в земной ночи

звать его окликать из небесного далека...

 

 

Орфей

 

бесплотней звук, дыханье реже,

и слезы – крепости иной,

на те же дни и ночи те же

наброшен полог теневой,

так весть, пришедшая из гроба,

ввергает в прошлое, как в ад,

и страшно обернуться, чтобы

понять, что нет пути назад,

 

но что страшнее узнаванья

той нежной тени вдалеке,

которой нет уже названья

на этом бедном языке,

ее окликнуть невозможно,

и не узнать ее нет сил,

сквозь все миры зовут тревожно

две тьмы двух маленьких светил,

 

о как невыносима эта

укоров карих глубина,

когда лицо – изнанкой света

и жизнь с собой разлучена,

казалось бы, одно движенье

стопы, и даль одолена,

но здесь немыслимо сближенье:

у шага – вечности длина,

 

и вот уже навек бледнеют

от зорь холодных небеса,

и вновь смыкаются над нею

времен пустеющих леса,

и расставанью не помеха

ни песнь, ни света полоса,

и длится жизнь, как длится эхо,

когда смолкают голоса.

 

 

***

она приходит и говорит:

мы будем сегодня вместе,

но ты не ты, а лишь этот ритм,

не весть, а предвестье вести,

 

не больше всяк, чем его пальто,

что мыслимо, то конечно,

и если я окликаю ничто,

ничто обращается в нечто,

 

где чёрен мел, там и пепел бел,

без моря не скажешь: суша,

а кто из нас эту песню пел,

не знает и тот, кто слушал.

 

 

Литературное мастерство

 

п. внимательно смотрит поверх очков,

спрашивает: почему, почему,

имея достаточно развитую поэтическую мускулатуру,

Вы рифмуете "мир" и "ты",

это ведь никуда,

никуда совершенно,

ни в какие ворота, мой друг...

 

б. снимает очки,

протирает стёкла,

смотрит в сторону,

спрашивает: почему,

почему Вы рифмуете "ты" и "жизнь",

даже приготовишки на слух различают, что это не рифма,

увы...

 

я отвечаю им: да вы только

на неё посмотрите,

хей-хо,

на неё посмотрите,

хей-хо,

и тогда они смотрят,

хей-хо,

на тебя они смотрят,

хей-хо,

на тебя они смотрят

­и вместе с вопросами

растворяются в воздухе,

поражённые

точностью рифм.

 

 

* * *

они оборачиваются и видят: осенний сад,

кувшин с молоком, простой деревянный стол,

и двое, которых уже не вернуть назад,

в обнимку бредущие в синий небесный дол,

они оборачиваются и видят: весенний сад,

стеклянные руки смерти, пустой кувшин,

и двое, которых уже не вернуть назад,

бредущие обок, земных не тревожа глин,

они оборачиваются и видят: небесный дол...

 

 

* * *

под утро потянешься сонно

вся в сполохах красного клёна

и свет запотевшей иглой

в туман соскользнёт с небосклона

и роща тряхнет изумленно

всей басмой осенней и хной

 

забудутся буквы и числа

и ты повернешься лучиста

со вспыхивающим хохолком

и сладко заноет ключица

и музыка снова случится

калёным обдав холодком...

 

 

* * *

…помнишь, какими были руки мои, какими были

плечи мои, какими были губы мои, какими

были глаза мои, в тине они теперь, в озёрном иле,

память пустыней стала, время землёю, золою имя…

 

– помню ладони твои, глаза твои помню, губы,

помню дыханье, земные ситцы и шёлк небесный,

кто я и кем я была − не знаю, сердце идет на убыль,

к то ты и кто мы − бездна одна над другою бездной…

 

…помнишь, как цепенели руки, губы пустели,

только пепел на них, пепел на них, только пепел,

были пеночки птицы мои, теперь коростели,

а как пели когда-то, пели когда-то, пели…

 

– помню твой голос, хлеб в рушнике, молоко кобылье,

звёзды над хлевом, пар от земли, на земле попону,

помню, как мы любили, любили, как мы любили,

что означают эти слова − не помню…

 

…помнишь, какой огонь нас хранил и спасал от жажды,

вёснами нас захлёстывал, как половодье пойму,

помнишь, чей крик за твоим прозвенел однажды?

– помню, любимый, помню, любимый, помню…

 

 

***

от земных печалей твоих и пагуб,

для небесных радостей и отрад —

лировидный дуб, крупноплодный падуб,

синевой лучащийся вертоград,

 

как ждала, лелеяла, вышивала,

то сестрой была тебе, то женой,

кучевых и перистых покрывало

в тишине проточной сторожевой,

 

как любила, мучила, ревновала,

обрывала и обнимала как

на краю небесного сеновала,

в закоулках млечных и тайниках,

 

не жалей, что большего не случилось,

оттого что немощен был и слаб,

ведь не малость рядом с тобой, а милость —

серебристый клён, сердцелистный граб.

 

 

* * *

как ни хранила речь, как ни берегла,

слово теперь убежище, а не дом,

сущность играет с именем, как река

с облаком, или кот со своим хвостом,

это ли счастье – мочь, и хотеть, и сметь,

всей благодатью мира взахлёб дыша,

прочерки там, где имя, рожденье, смерть,

жизнь так невыносима, так хороша.

 

 

* * *

                                                Искре

 

я могу тебе не писать годами,

да и что писать, если сердце рядом

и его не взять никакими льдами,

никакой чумой, никаким снарядом,

 

я могу тебе не писать веками,

потому что слово вне букв сохранней,

потому что времени между нами

нет, а значит, и расстояний,

 

потому что прочих пустот плачевней

та, что водит мысль по границе круга,

потому что в каждом из воплощений

мы с тобой всегда узнаём друг друга,

 

ничего, что речь от дождей намокла,

станут звуки каплями перламутра,

не спеши, постой, подожди немного,

посмотри, уже наступает утро.

 

 

***

не времена настали,

а промежутки в них,

выстелены листами

мертворождённых книг,

 

скрючилась, отсияла

речь в коготках фонем

душного сериала,

где и кричащий — нем,

 

стынет сплошным увечьем

слово на поводке

в некогда человечьем

солнечном языке.

 

 

***

в тишине разнежившейся, прогретой

золотистым летом на все лады,

мы бредём босые по кромке этой

изумрудной высветленной воды,

и сердца такими полны дарами

от блаженств небесных и от земных,

словно все, кто будет и были нами,

воплотились в нас на короткий миг…