Цитата на случай: "Ждем тебя, ждем тебя, принц заколдованный / Песнями птичек". М.И. Цветаева

10 ключевых стихотворений «трилогии вочеловечения» Александра Блока

28 ноября 2020 исполнилось 140 лет со дня рождения одного из величайших русских поэтов. Prosodia прочла его лирику так, как ее хотел видеть сам поэт, – как «роман в стихах» о пути души в земном мире.

Калашникова Светлана

Портрет поэта Александр Блок | Просодия

Поэзию Блока можно читать и понимать по-разному. Можно так, как нас учили в школе, – пристально вглядываться в образный ряд отдельного блоковского текста, соотнося его с фактами биографии поэта, максимум – с контекстом в определенном году изданного цикла стихотворений. А можно так, как хотел сам автор, который, начиная с 1911 года, коренным образом перестраивает все свое поэтическое наследие, нарушая принцип хронологии и приходя к мысли, что расположение стихотворений внутри циклов, последовательность самих циклов должны основываться главным образом на принципе «выявления пути», точнее – на логике пути. Вот что пишет поэт в предисловии к первому «Собранию стихотворений»: «Тем, кто сочувствует моей поэзии, не покажется лишним включение в эту и следующие книги полудетских или слабых по форме стихотворений; многие из них, взятые отдельно, не имеют цены; но каждое стихотворение необходимо для образования главы; из нескольких глав составляется книга; каждая книга есть часть трилогии; всю трилогию я могу назвать "романом в стихах"».

Невероятная сила поэзии Блока – в связи стихотворений, в их объединенном, слитном действии, в исключительной целостности, отличающей Блока от многих других, по-своему замечательных поэтов, то есть – как раз в феномене «романа в стихах» как единого развивающегося во времени произведения, в котором, как и положено роману, должен быть герой и сюжет. Герой этого произведения – рефлектирующий, сомневающийся лирический герой, реализующий «формулу движения» в буквальном и переносном смыслах, сюжет – идея пути, которую сам Блок объясняет так: «…Таков мой путь… я твердо уверен, что это должное и что все стихи вместе – "трилогия вочеловечения" (от мгновения слишком яркого света – через необходимый болотистый лес – к отчаянью, проклятиям, "возмездию" и… – к рождению человека "общественного", художника, мужественного глядящего в лицо миру, получившего право изучать формы… вглядываться в контуры "добра и зла" – ценою утраты части души».

10 предлагаемых стихотворений – это выбранные нами ключевые точки предложенной самим автором траектории пути своего героя.

В качестве иллюстраций использованы работы Ильи Глазунова.



0 из 0

1. «Аnte Lucem» – выход героя

Первый том блоковской трилогии организован в строго хронологическом порядке как лирический дневник, являющийся непосредственным отражением жизненного и духовного опыта самого Блока. В нем три цикла: «Аnte Lucem», «Стихи о Прекрасной Даме» и «Распутья».

Я шел к блаженству. Путь блестел
Росы вечерней красным светом,
А в сердце, замирая, пел
Далекий голос песнь рассвета.
Рассвета песнь, когда заря
Стремилась гаснуть, звезды рдели,
И неба вышние моря
Вечерним пурпуром горели!..
Душа горела, голос пел,
В вечерний час звуча рассветом.
Я шел к блаженству. Путь блестел
Росы вечерней красным светом.
(18 мая 1899)

Лирический герой одинок, он выходит в мир, жаждет рассвета как метафоры познания, блаженства обретения идеала. Блоковское «путь блестит» наводит на воспоминания о «кремнистом пути» из лермонтовского стихотворения. Рассвет – это юность, начало пути, полное надежд и чаяний. И этот свет обретается лишь на время, в цикле «Стихов о Прекрасной Даме», написанном под влиянием идей религиозного философа Владимира Соловьева, столь повлиявшего на символистскую эстетику.

2. «Стихи о Прекрасной Даме» – осознание невозможности идеала

Мифом о Прекрасной Даме (Софии, Вечной Женственности, Деве Радужных Ворот и т.д.), на время остановившись, лирический герой заслоняется от противоречий, сомнений и угроз жизни, но… Увы, эта история не выдерживает столкновения с действительностью. Цикл заканчивается удивительным стихотворением, суть которого – признание потери. Совмещение небесного идеала с земным оказывается невозможным:

Дома растут, как желанья,
Но взгляни внезапно назад:
Там, где было белое зданье,
Увидишь ты черный смрад.

Так все вещи меняют место,
Неприметно уходят ввысь.
Ты, Орфей, потерял невесту, –
Кто шепнул тебе – «Оглянись…»?

Я закрою голову белым,
Закричу и кинусь в поток.
И всплывет, качнется над телом
Благовонный, речной цветок.
(5 ноября 1902)

В каждом катрене этого стихотворения есть скрытая, а во втором и явная, персонажная пара любящих, но разделенных друг с другом людей. В первом четверостишье образ сгоревшего дома, здания, который возникает при призыве оглянуться, аллюзивно восстанавливает в нашей памяти историю о Содоме и Гоморре – городах, погрязших в грехе и сожженных за это Господом. Бог выводит из них праведника Лота и его семью, им было велено не оглядываться на то, что происходит с городами, но жена Лота ослушалась запрета, оглянулась и превратилась в соляной столп (Быт. 19:24–26). В первом катрене метафоризируется не только тема утраченных иллюзий, но и за счет аллюзии возникает образ разделенных супругов.

Если в первом катрене присутствовала цветовая антонимия белого-черного, то во втором катрене перед нами столь же антонимично разводятся верх и низ: Орфей спускается в ад за Эвридикой, оборачивается и теряет ее уже навсегда. Орфей – лирический герой, сам поэт, теряющий свою Прекрасную Даму, которая уходит не вниз, а ввысь, в небо. Оборот назад же возможен именно при логике движения. То есть лирический герой продолжает движение, оборачивается назад и теряет ее, но уже навсегда.

В третьем катрене лирический герой бросается в поток, и над его телом всплывают цветы. Аллюзия на шекспировского «Гамлета» здесь совершенно уместна. С учетом того, что эта трагедия ставилась в домашнем театре Блоков в Шахматове, роль Гамлета исполнял сам Блок, роль Офелии играла Любовь Дмитриевна Менделеева – будущая жена поэта и, по убеждению самого Блока, воплощение и материальная ипостась Прекрасной Дамы. Таким образом, лирический герой – Гамлет, а не Офелия, бросается в поток, греховен он, но при этом опять возникает трагедия двух разделенных влюбленных, он опять ее теряет.

3. «Распутья» – сошествие в ад

Последний цикл первого тома называется «Распутья». Он не только по своему содержанию, но и по смыслу своего заглавия (бездорожье, перекрестки, развилины) как бы предвосхищает многопутье второго периода, второго тома. Своего рода точкой экстремума на графике траектории пути лирического героя становится стихотворение «Фабрика»:

В соседнем доме окна жолты.
По вечерам – по вечерам
Скрипят задумчивые болты,
Подходят люди к воротам.

И глухо заперты ворота,
А на стене – а на стене
Недвижный кто-то, черный кто-то
Людей считает в тишине.

Я слышу всё с моей вершины:
Он медным голосом зовет
Согнуть измученные спины
Внизу собравшийся народ.

Они войдут и разбредутся,
Навалят на спины кули.
И в желтых окнах засмеются,
Что этих нищих провели.

(24 ноября 1903)


По справедливому замечанию блоковеда З. Минц, это произведение в советском литературоведении обычно выделялось как «образец влияния на Блока предреволюционных настроений и событий». Более того, стихотворение зачастую комментировалось исключительно в аспекте социальной проблематики. Но при понимании смысла стихотворения в авторской компоновке цикла следует обратить внимание на то, какое произведение расположено в цикле перед «Фабрикой» и какое – после. Предшествует «Фабрике» стихотворение «Темная, бледно-зеленая детская комнатка…», в котором повествуется об убаюкивающей дитя няне. Перед нами – идиллическая картина веры простых людей в райское будущее, уготованное для святых мучеников после их смерти. За «Фабрикой» – стихотворение «Что с тобой – не знаю и не скрою…», тоже посвященное теме смерти. Танатологические доминанты обрамляющих произведений заставляют задуматься о глубинных смыслах, заложенных автором в произведение. Мистика социального зла, лежащая как бы на поверхности внешней реальности стихотворения, не теряет своего значения, но, с точки зрения символистской эстетики, необходимо двигаться a realibus, ad realiora – от реального к реальнейшему.

Стихотворение открывается катреном, в котором задается, с одной стороны, пространственная характеристика происходящего («В соседнем доме…»), с другой – появляется знаменитый блоковский социально маркированный цвет («…окна жолты»), символизирующий мещанскую составляющую бытия. Представленный Блоком ритм работы фабрики кажется нам несколько необычным – люди приходят туда вечером, хотя, конечно, можно предположить, что речь идет о вечерней смене, но…. Столь однозначное обращение к конкретному времени суток – вечеру – может вызывать, например, ассоциацию с мифологическим контекстом античности. Речь идет о Сфинксе, загадывавшем одну и ту же загадку всем прохожим и убивавшем всех, кто ее не разгадывал. Отгадать эту загадку не мог никто: «Кто ходит утром на четырех ногах, днем – на двух и вечером – на трех ногах?» «Человек», – ответил Эдип, найдя правильное решение. Таким образом, вечер как закат человеческой жизни – соответствующая и всему циклу, и системе координат ближайших «Фабрике» стихотворений смысловая пуанта. Итак, конец человеческой жизни, врата ада или рая, которые, исходя из содержания второго катрена, еще «глухо заперты». Во втором же катрене появляется новый персонаж – «недвижный кто-то, черный кто-то», образ которого, с одной стороны, мог бы трактоваться как образ хозяина фабрики, чья тень отражается на противоположной стене за счет того, что в помещении, где находится буржуа, горит электрический свет. Но стоит вспомнить следующее за «Фабрикой» стихотворение, где тот же загадочный «кто-то» отделяется от стены и укрывает умершую героиню саваном. Черный цвет в данном тексте явно маркирует тему потусторонности, тему зла, которая подкрепляется и сакральным мотивом счета.

В третьем катрене становится понятно, что лирический герой находится как бы вне ситуации, за пределами добра и зла: он на вершине, он все видит и слышит, слышит, как «он медным голосом зовет». Медный глас – звук медных труб Ангелов, возвещающих о конце света, но это и «непрерывный, заунывный звук», возвещающий о конце жизни героини следующего за «Фабрикой» стихотворения.

В последнем катрене врата-ворота открываются, люди входят, пока не понятно, куда, наваливают «на спины кули». Опять-таки, с одной стороны, кули – вполне очевидный атрибут фабричной работы, с другой стороны, в ситуации контекстного анализа этот образ вполне может быть интерпретирован как мотив бремени человеческих грехов, за которые придется отчитываться на Страшном Суде. И последние две строчки двойственны: «И в жолтых окнах засмеются, / Что этих нищих провели». Мотив смеха – мотив дьявольский, «черный кто-то» оказывается единственно существующей высшей силой, творящей суд над грешниками. Более того, надежды людей на хоть кому-то уготованный рай оказываются бессмысленными, потому что смех вызывает тот факт, «что этих нищих провели». Двусмысленность фразы очевидна: нищих, то есть фабричных бедняков, обманули в социальном смысле; людей обманули в их надежде на милость Божью, ибо в этой системе координат есть только «черный кто-то». Исходя из логики «Фабрики», рая нет, а фабрика – ад. Единственное существо, находящееся за его пределами – поэт. Это вполне соответствует теургической логике символизма.

4. «Фаина» – весна жизни

Обращаясь к поэтическому миру Блока, нужно тщательно вдумываться в его символику и не подменять блоковские значения собственными – традиционными, закрепленными в культурологическом коде, так как это ведет к искажению смысла произведения.

Предлагаемое стихотворение, входящее в школьную программу, часто – и неправильно – воспринимается как текст жизнеутверждающего пафоса, пронизанный «восторгом перед жизнью». При этом не учитывается важнейший для поэта принцип организации его трилогии, место подцикла «Заклятие огнем и мраком» (обычно его называют просто циклом) в цикле «Фаина» в конце второго тома. Это точка напряженно-драматических исканий и рефлексий лирического героя, что нужно учитывать и при интерпретации эпиграфа из Лермонтова к подциклу: «За все, за все тебя благодарю я: / За тайные мучения страстей, / За горечь слез, отраву поцелуя, / За месть врагов и клевету друзей; / За жар души, растраченный в пустыне». Само стихотворение, начатое как будто в мажорном напоре, кончается драматическим минором. Связано это с тем, что мы вкладываем в блоковский символ весны привычную идею радости, любви, пробуждения, рассвета. У Блока не совсем так. В первом томе трилогии в эпоху «Стихов о Прекрасной Даме» мы встречаем традиционно-позитивный символ весны, с которой связаны мистические, «вселенские» чаяния божественной гармонии. Но далее картина резко меняется. Уже, например, в цикле «Распутья» героиня стихотворения узнает, что смертельно больна, именно весной. Далее перед читателем предстает новая, странная и даже страшная весна. Она связана с темными, колдовскими силами, весна – «грозовая», «бурная», «огненная», а главное – непомерная в своем разрушении гармонии, меры, границ. Именно в этом кругу ассоциаций вторично образ весны в приведенном стихотворении. Она тлетворна, она пьянит, несет болезненность восприятия мира, она – «ненужная весна». Осенью 1907 года написаны стихотворения, составившие впоследствии подцикл «Заклятие огнем и мраком». Поэт поднимается над своей «кощунственной» (А. Белый) резкостью, и на смену жестокому и безнадежному «не нужна» придет суровое, драматическое «принимаю!» – ибо в ней, весне, бескрайней, непомерной, воспаленной, пьянящей, поэт проходит очередную стадию вочеловечения, «узнает» жизнь.


О, весна без конца и без краю –
Без конца и без краю мечта!
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита!

Принимаю тебя, неудача,
И удача, тебе мой привет!
В заколдованной области плача,
В тайне смеха – позорного нет!

Принимаю бессонные споры,
Утро в завесах темных окна,
Чтоб мои воспаленные взоры
Раздражала, пьянила весна!

Принимаю пустынные веси!
И колодцы земных городов!
Осветленный простор поднебесий
И томления рабьих трудов!

И встречаю тебя у порога –
С буйным ветром в змеиных кудрях,
С неразгаданным именем бога
На холодных и сжатых губах…

Перед этой враждующей встречей
Никогда я не брошу щита…
Никогда не откроешь ты плечи…
Но над нами – хмельная мечта!

И смотрю, и вражду измеряю,
Ненавидя, кляня и любя:
За мученья, за гибель – я знаю –
Все равно: принимаю тебя!

(24 октября 1907)

5. «Вольные мысли» – несакральная смерть

Стихотворение «О смерти» – первое в цикле «Вольные мысли», который как бы логически закрывает второй том блоковской трилогии – период «антитезы» для лирического героя. В этом цикле всего четыре стихотворения, которые, кстати, были написаны раньше, чем большая часть стихотворений «Фаины» – цикла, который в канонической компоновке автора предвосхищает «Вольные мысли». Дальше только антикульминация всей трилогии – цикл «Страшный мир». Общая логика второго тома такова: после импрессионистически-обобщенных, метафорических состояний лирический герой как бы надевает очки с невероятным количеством диоптрий, получает дар видения к контурной конкретной образности, дар трезвого и даже чересчур четкого отношения к миру, которому свойственна ирония, постепенно разлагающая душу до состояния «страшного мира». Если феномен смерти в восприятии лирического героя до этого был сакрален и неоспорим в своей возвышенности, то в этом стихотворении мы смотрим на смерть как бы… глазами насекомого – например, стрекозы. Такой взгляд на мир дает расколотую на мелкие кусочки фрагментарность видения мира, бытие, воспринимаемое целостно, становится расколотым на мелкие обломки. Смерть еще существует в этом бытии, но воспринимается десакрализованно. Лирической герой обрушивается на дно своей души, и это момент духовной истории его личности.

Всё чаще я по городу брожу.
Всё чаще вижу смерть – и улыбаюсь
Улыбкой рассудительной. Ну, что же?
Так я хочу. Так свойственно мне знать,
Что и ко мне придет она в свой час.

Я проходил вдоль скачек по шоссе.
День золотой дремал на грудах щебня,
А за глухим забором – ипподром
Под солнцем зеленел. Там стебли злаков
И одуванчики, раздутые весной,
В ласкающих лучах дремали. А вдали
Трибуна придавила плоской крышей
Толпу зевак и модниц. Маленькие флаги
Пестрели там и здесь. А на заборе
Прохожие сидели и глазели.

Я шел и слышал быстрый гон коней
По грунту легкому. И быстрый топот
Копыт. Потом – внезапный крик:
«Упал! Упал!» – кричали на заборе,
И я, вскочив на маленький пенёк,
Увидел всё зараз: вдали летели
Жокеи в пестром – к тонкому столбу.
Чуть-чуть отстав от них, скакала лошадь
Без седока, взметая стремена.
А за листвой кудрявеньких березок,
Так близко от меня – лежал жокей,
Весь в желтом, в зеленях весенних злаков,
Упавший навзничь, обратив лицо
В глубокое ласкающее небо.
Как будто век лежал, раскинув руки
И ногу подогнув. Так хорошо лежал.
К нему уже бежали люди. Издали,
Поблескивая медленными спицами, ландо
Катилось мягко. Люди подбежали
И подняли его...

                                  И вот повисла
Беспомощная желтая нога
В обтянутой рейтузе. Завалилась
Им на' плечи куда-то голова...
Ландо подъехало. К его подушкам
Так бережно и нежно приложили
Цыплячью желтизну жокея. Человек
Вскочил неловко на подножку, замер,
Поддерживая голову и ногу,
И важный кучер повернул назад.
И так же медленно вертелись спицы,
Поблескивали козла, оси, крылья...

Так хорошо и вольно умереть.
Всю жизнь скакал – с одной упорной мыслью,
Чтоб первым доскакать. И на скаку
Запнулась запыхавшаяся лошадь,
Уж силой ног не удержать седла,
И утлые взмахнулись стремена,
И полетел, отброшенный толчком...
Ударился затылком о родную,
Весеннюю, приветливую землю,
И в этот миг – в мозгу прошли все мысли,
Единственные нужные. Прошли –
И умерли. И умерли глаза.
И труп мечтательно глядит наверх.

Так хорошо и вольно.

Однажды брел по набережной я.
Рабочие возили с барок в тачках
Дрова, кирпич и уголь. И река
Была еще синей от белой пены.
В отстегнутые вороты рубах
Глядели загорелые тела,
И светлые глаза привольной Руси
Блестели строго с почерневших лиц.
И тут же дети голыми ногами
Месили груды желтого песку,
Таскали – то кирпичик, то полено,
То бревнышко. И прятались. А там
Уже сверкали грязные их пятки,
И матери – с отвислыми грудями
Под грязным платьем – ждали их, ругались
И, надавав затрещин, отбирали
Дрова, кирпичики, бревёшки. И тащили,
Согнувшись под тяжелой ношей, вдаль.
И снова, воротясь гурьбой веселой,
Ребятки начинали воровать:
Тот бревнышко, другой – кирпичик...

И вдруг раздался всплеск воды и крик:
«Упал! Упал!» – опять кричали с барки.
Рабочий, ручку тачки отпустив,
Показывал рукой куда-то в воду,
И пестрая толпа рубах неслась
Туда, где на траве, в камнях булыжных,
На самом берегу – лежала сотка.
Один тащил багор.


                                       А между свай,
Забитых возле набережной в воду,
Легко покачивался человек
В рубахе и в разорванных портках.
Один схватил его. Другой помог,
И длинное растянутое тело,
С которого ручьем лилась вода,
Втащили на́ берег и положили.
Городовой, гремя о камни шашкой,
Зачем-то щеку приложил к груди
Намокшей, и прилежно слушал,
Должно быть, сердце. Собрался́ народ,
И каждый вновь пришедший задавал
Одни и те же глупые вопросы:
Когда упал, да сколько пролежал
В воде, да сколько выпил?
Потом все стали тихо отходить,
И я пошел своим путем, и слушал,
Как истовый, но выпивший рабочий
Авторитетно говорил другим,
Что губит каждый день людей вино.

Пойду еще бродить. Покуда солнце,
Покуда жар, покуда голова
Тупа, и мысли вялы...


                                            Сердце!
Ты будь вожатаем моим. И смерть
С улыбкой наблюдай. Само устанешь,
Не вынесешь такой веселой жизни,
Какую я веду. Такой любви
И ненависти люди не выносят,
Какую я в себе ношу.


                                                      Хочу,
Всегда хочу смотреть в глаза людские,
И пить вино, и женщин целовать,
И яростью желаний полнить вечер,
Когда жара мешает днем мечтать
И песни петь! И слушать в мире ветер!

(1907)

6. «Страшный мир» – нижняя точка

Цикл «Страшный мир» – первый в третьем томе и действительно самый страшный во всей трилогии. Апокалипсис начинается с души, изнутри, с восприятия мира – сам мир остается прежним. Ирония, доходящая до цинизма, ощущение бытия как вечно повторяющейся прозаической реальности («Ночь, улица, фонарь, аптека…» – это своего рода «день сурка» без последнего эпизода), искаженное восприятие действительности, двойники и демоны, люди-мертвецы – и лишенная любви половая страсть. Если в первом томе любовь идеальна, во втором томе реальна и множественна, то здесь, в страшном мире души лирического героя, она – «Черная кровь» (так называется подцикл, куда входит приведенное стихотворение), поруганная и униженная, садистская. Дальше падать некуда, дно достигнуто, начинается восхождение.


Даже имя твое мне презренно,
Но, когда ты сощуришь глаза,
Слышу, воет поток многопенный,
Из пустыни подходит гроза.
Глаз молчит, золотистый и карий,
Горла тонкие ищут персты…
Подойди. Подползи. Я ударю –
И, как кошка, ощеришься ты…

(30 января 1914)

7. «Итальянские стихи» – пробуждение души

За циклом «Страшный мир» по логике Блока следует «Возмездие» – лирическое повествование о каре себе за то, что утратил часть собственной души, предал идеалы юности, допустил искажение собственного я. Начинается активная борьба со страшным миром внутри, для которой лирическому герою необходимы союзники. Первый союзник – труд и творчество как процесс вочеловечения, воплощения мира художником (цикл «Ямбы), второй – вечные культурные ценности, произведения искусства и восприятие мира как искусства жить («Итальянские стихи», «Арфы и скрипки»).

«Искусство – ноша…» – это стихотворение о пробуждении души, о невыносимой легкости бытия, ощущаемого в «мимолетных мелочах», о цельности восприятия мира, но не в той идеальной, представленной только для лирического эго цельности и нерушимости, но в очеловеченной, ощущаемой в состоянии живой жизни.


Искусство – ноша на плечах,
Зато как мы, поэты, ценим
Жизнь в мимолетных мелочах!
Как сладостно предаться лени,
Почувствовать, как в жилах кровь
Переливается певуче,
Бросающую в жар любовь
Поймать за тучкою летучей,
И грезить, будто жизнь сама
Встает во всем шампанском блеске
В мурлыкающем нежно треске
Мигающего cinema!
А через год – в чужой стране:
Усталость, город неизвестный,
Толпа, – и вновь на полотне
Черты француженки прелестной!..

(июнь 1909, Foligno)

8. «Кармен» – апофеоз страсти

Третий союзник в борьбе со страшным миром – любовь. Об этом цикл «Кармен». Это апофеоз торжественной и таинственной, земной и уводящей в неизмеримость космических представлений любовной страсти. При этом демон страсти все же демон: лирический герой осознает в нем опасность стать пленником любви; это демон напоминает и о страшном мире в душе. Поэтому следующий этап – любовь «Соловьиного сада», в котором уже нет космизма и надрыва «Кармен», здесь любовь хоть и сохранит свою прелесть, но ненадолго, потому что герой идет дальше – в огромное пространство истории.


Есть демон утра. Дымно-светел он,
Золотокудрый и счастливый.
Как небо, синь струящийся хитон,
Весь – перламутра переливы.
Но как ночною тьмой сквозит лазурь,
Так этот лик сквозит порой ужасным,
И золото кудрей – червонно-красным,
И голос – рокотом забытых бурь.

(24 марта 1914)

9. «Родина» – открытие универсалий

Главный союзник в борьбе за обретение себя перед лицом «страшного мира» – образ Родины, России. Путь героя «трилогии вочеловечения» – это приобщение к жизни, рост, восхождение, в котором «отвлеченное» становится «конкретнее», «неясное» – «яснее», уединенное срастается с общенародным, вневременное – с историческим, в пассивном зарождается активность. Абсолютной точкой обретения себя в мире, моментом «тезы» становятся стихи из отдела «Родина», характеризующиеся многотемностью и многосоставностью, устремленные к широчайшему кругу исторической действительности (подцикл «На поле Куликовом»). Лирическое я обретает себя в национально-историческом, причем обретение это происходит в точке понимания и принятия конкретности момента – событий, связанных с Первой мировой войной. Она, пришедшая ночными путями на военные валы на встречу с лирическим героем, – это и Прекрасная Дама, и Ярославна, и Богородица, и душа России. Последние строки стихотворения полны надежды на будущее несмотря на реальность смерти. Дальше только поэма «Двенадцать».


Я не предал белое знамя,
Оглушенный криком врагов,
Ты прошла ночными путями,
Мы с тобой – одни у валов.

Да, ночные пути, роковые,
Развели нас и вновь свели,
И опять мы к тебе, Россия,
Добрели из чужой земли.

Крест и насыпь могилы братской,
Вот где ты теперь, тишина!
Лишь щемящей песни солдатской
Издали несется волна.

А вблизи – всё пусто и немо,
В смертном сне – враги и друзья.
И горит звезда Вифлеема
Так светло, как любовь моя.

(3 декабря 1914)

10. «О чем поет ветер» – мудрость рассказчика

Казалось бы, высшая точка достигнута, нужно остановиться на этой абсолютной пуанте цикла «Родина», но…. Не будем забывать о том, что перед нами все-таки «роман в стихах». Завершает трилогию цикл «О чем поет ветер», который однажды был назван циклом «примостившимся на отшибе» (А. Горелов). Стихотворение «Было то в темных Карпатах…» закрывает не только последний цикл трилогии, оно становится последним для всего «романа». О чем оно? Возникает странная ассоциация с классической концовкой русской сказки – я там был, мед, пиво пил…. Этим стихотворением автор трилогии как бы заставляет нас отстраниться от предлагаемой истории пути лирического героя, посмотреть на «трилогию вочеловечения» именно как на художественный текст – было и было, в жизни другой. Концовка текста наводит на мысль о притче, повествующей о кольце Соломона, на котором было написано «всё пройдет». И эта история метаний современной и созвучной поэту души – только эпизод в череде таких историй. Но какой прекрасный!


Было то в темных Карпатах,
Было в Богемии дальней…
Впрочем, прости… мне немного
Жутко и холодно стало;
Это – я помню неясно,
Это – отрывок случайный,
Это – из жизни другой мне
Жалобный ветер напел…

Верь, друг мой, сказкам: я привык
            Вникать
В чудесный их язык
            И постигать
В обрывках слов
            Туманный ход
             Иных миров,
И темный времени полет
             Следить,
И вместе с ветром петь;
             Так легче жить,
Так легче жизнь терпеть
              И уповать,
Что темной думы рост
Нам в вечность перекинет мост,
              Надеяться и ждать…

Жди, старый друг, терпи, терпи,
Терпеть недолго, крепче спи,
             Всё равно всё пройдет,
Всё равно ведь никто не поймет,
Ни тебя не поймет, ни меня,
            Ни что ветер поет
                         Нам, звеня…

(октябрь 1913)

Читать по теме:

#Главные стихи #Русский поэтический канон
«Пленный дух» Андрея Белого

26 октября исполняется 140 лет со дня рождения Андрея Белого. Prosodia решила отметить юбилей одного из ярчайших поэтов и теоретиков символизма, проследив его творческий путь по стихотворениям из разных сборников. Мы выбрали и откомментировали главные тексты поэта.

#Главные стихи #Главные фигуры #Пушкин #Русский поэтический канон
10 стихотворений Пушкина, которые изменили русскую поэзию

Prosodia выделила из лирического наследия Александра Пушкина стихотворения, которые оказали наибольшее влияние на русскую поэзию последних двух веков - и снабдила их комментариями.