Чудо оживления, эзопов язык, глубинный разлом – о трех поэтических книгах 2025 года

Юлия Закаблуковская. И маленькие гладкие собачки. – М.: ЛитГОСТ, 2025. – 52 с.

Новая книга Юлии Закаблуковской, вышедшая спустя два года после дебютной «У Джози убежало молоко», содержит 32 стихотворения, но при этом оставляет ощущение большого смыслового объёма. Мир Закаблуковской густо населён – людьми, животными, предметами. Все они являются полноправными субъектами жизни: вещи, например, способны вступить в подлинный диалог с человеком: «купите лучше в декабре кусочек ваты / в виде снегиря или матроса / …и будет вам неодиноко». Вещь интересует Закаблуковскую в её экзистенциальном измерении – как сущность и в конечном счёте как явленность красоты и гармоничной формы: кусочек ваты превращается в «снегиря или матроса», «воланчик» – в пион. Жизнь предмета соединяется с жизнью человека, поэтому тема смерти раскрывается через сюжет о потере вещью её предназначения: «атласный пояс бантом извернулся / готов освободить / … / прервать / назначенные именно ему / работу / ночь / существование».

Персонажи Закаблуковской – Сэм, Иван-дурак, Маслова, Людмила, Санчо, Лиза, тётя Нина, Кларисса, Маяковский, Юрий Платонович, Марина: имён и биографий в этой небольшой книге так много, что возникает невольная ассоциация с Маркесом, и неслучайно предфинальное стихотворение содержит явную отсылку к нему: «Макондо. метро. пять утра». Герои Закаблуковской имеют и литературные, и внелитературные корни: все становятся друг другу собеседниками, как бы преодолевая время и пространство, а главное – преодолевая смерть. Автор идёт по пути жизнетворчества – не в модернистском смысле, а в том самом смысле, которым в принципе движимо искусство: отмена смерти, чудо оживления и воскрешения усилиями слова: «мир умер / а ты родилась по нему / а ты родилась свежим юношей / и будешь-пребудешь / пожизненно свеж». Одушевлено всё: снеговики, «река-задеринога», звёзды Мандаринка и Глина. Назвать по имени – значит, дать жизнь, но и наоборот: всё достойно называния по имени, потому что всё – живое.

Слово Закаблуковской бесплотно и метафизично. Эффект бесплотности достигается за счет ассоциативного письма, особой – текучей – природы художественного образа, ризомной структуры текста. Эти стихи не для запоминания наизусть – они для чтения, для многократной встречи с ними: в момент этой встречи они словно бы и создаются. Закаблуковская являет не готовую картину, а сам процесс письма, движение языка. Событие делается из ничего, в этих стихах ничего не происходит – просто всё живёт своей жизнью, дышит своим дыханием: и люди, и предметы, «и маленькие гладкие собачки» буквально толпятся, толкутся, наплывают друг на друга. Но важно не внешнее, а внутреннее: энтелехия, само жизненное свободное начало. Метафизика Закаблуковской – не про свечение инобытия сквозь ткань поэтического текста, а про свечение бытия, про связь всего со всем – с небом, с землей, с космосом, с прошлым, с будущим, с радостью и грустью:

пальто наверняка было
из шотландского дорогого твида,
…
но не чёрное.
не чёрное и свободное,
с глубокими подземными карманами – 
сточными канавами,
чистыми водами,
где шепчутся
ругаются
хохочут
забытое ореховое счастье
и будущая каменная грусть.


Леонид Костюков. Уважаемые пассажиры. – М.: Делаландия, 2025. – 175 с. 

Книга состоит из 4 частей: «Просто стихи», «Стихи, ведущие к поэме», «Поэма “Перепись населения”», «Опять просто стихи», – и такая композиция уже указывает на особенности поэтики Костюкова: лирическое и эпическое, а порой и публицистическое начала находятся здесь в тесной взаимосвязи. Костюков работает с нарративом, выстраивая его по законам драматургии: отсюда – тяготение к жанру бытовой зарисовки и городского романса, диалогическая форма развертывания текста. Отсюда и свойственная письму Костюкова прозаичность, и дело здесь не только в сюжетике, но и в метрике: акцентный стих и раёшник погружают в стихию разговорной речи.

Герои Костюкова – выходцы из простонародья или интеллигенты – говорят очень колоритным, живым языком: «–Вот, скажем, я. Могу я личной бабе / интеллигентно вставить по скуле?»; «Что вы ржёте… мой учитель таких называл “дебилы”». Смешивая стилистически разнородную лексику (канцеляризмы, жаргонизмы, англицизмы (“ту мач”, “ху из ху”), автор достигает иронического эффекта. В одном ряду, например, намеренно оказываются и книжные, и разговорные обороты речи: «Арина, мне нужна позиция твоя, / а не как повод поточить тут лясы». Но на самом деле за всей этой иронией, которой у Костюкова в новой книге очень много, за всей разухабистостью, когда поэт переходит на нецензурную брань, просматривается художественная задача, связанная с поиском эзопова языка. «Уважаемые пассажиры» – книга стихов о «нервных временах». Соответственно, в ней находит отражение и словарь нашего времени, который часто встраивается в далёкий от современности контекст («Парис был невоеннобязан»). Автор не только ироничен, но и сатиричен, едок, максимально экспрессивен.  

Стихи могут представлять собой стилизации под фольклорные тексты с соответствующим набором типичных образов («Запрягите для меня коня»; «Царь-то наш совсем не дурак»), могут тяготеть к жанру притчи, могут строиться на очевидных, ничуть не замаскированных отсылках к Библии, к текстам периода Великой Отечественной войны, в том числе и песенным, к античному эпосу («и оставалась только Троя / из всех троянских городов»): важен именно иносказательный посыл. Закономерно, что сквозная тема книги – тема истории: мысль об абсурдности происходящего раскрывается в том числе и через работу с интертекстом, с которым Костюков обращается смело, миксуя всё со всем: с одной стороны, это очень понятные при все своей иносказательности стихи, а с другой, – они погружают в атмосферу сумбура, неразберихи, хаоса, соответствующего хаосу времени. В тех же текстах, где преобладает лирическое начало, слышится голос человека, вдруг ощутившего тяжесть исторического фона, осознавшего невозможность выйти из истории, невозможность оставаться просто частным человеком:

Канонада не слышна,
жизнь идёт в режиме штатном,
с внешней стороны – понятном
из раскрытого окна.

…

Отключусь – и тишина.
Вещи в хаосе разумном.
Вот такси ползёт бесшумно
Вдоль раскрытого окна.

Даль отсюда не видна,
близь такая, как обычно,
Всё привычно и прилично,
только вот идёт война.   


Олег Дозморов. Необязательное присутствие. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2025. – 208 с.

Аннотация к этой книге – более чем исчерпывающая: в ней даны, пожалуй, все основные ключи к поэтике Дозморова: «В книгу…вошли стихотворения, публиковавшиеся со времени… отъезда из родного Свердловска-Екатеринбурга, с 2004 по 2024 г. Это своеобразное избранное включает пять тематических блоков, внутри которых стихотворения расположены хронологически. Критика подчеркивает несколько характерных черт лирики Дозморова – это, наряду с интертекстуальностью, прозаичность, материальность и, парадоксально, “метафизический нерв”. Присущие ей сквозные темы – искусство, память, вина, любовь, родина». 

Можно говорить о двух противоположных векторах в творчестве Олега Дозморова. С одной стороны, он часто идёт по пути прямого высказывания, что делает его поэтом максимальной внятности и понятности. Его герой – средний, неуникальный, неисключительный человек –  существует в пределах эмпирической реальности, повседневности: «я мыл посуду в грусти безучастной». Другая грань поэтики – метафизическая: зыблющиеся значения слов, сновидческая оптика, лёгкая сюрреальность: «Разливала звезда изумительный спирт, / широко разливала. / Бинтовала звезда, притворяясь, что спит, / и опять бинтовала».

Но по какому бы пути ни шёл Олег Дозморов – по пути прямых (часто) или сдвинутых (реже) значений, он всегда остается поэтом трагического мироощущения, высвечивающим абсурдную логику бытия («Нет, гений – это смерть и мёртвые тела, / Разбросанные так, что ты о них запнёшься»). Его горечь – очень подлинная. Человека Дозморов раскрывает всесторонне и объёмно – в биографическом измерении, в контексте реальных пространств и реальных отношений с этими пространствами, в контексте его быта, его личной жизни – человека беззащитного, уязвимого, иногда грубоватого (переходящего на брань), иногда сентиментального (переходящего на язык нежности), но почти всегда оказавшегося перед лицом утраты. Сюжет утраты – сквозной в книге, потому ведущая интонация – элегическая, хотя иногда пробивается одическая: «Славлю я пиццы кусок после влажной домашней уборки». Но даже и процитированное стихотворение про пиццу – это тоже, в общем-то, стихотворение про утрату («То не уральский закат озарил тополиные кроны…»).

Поэзия Дозморова – это поэзия экзистенциального кризиса, поэзия глубинного разлома. Даже в пространстве, обозначенном как центр мира, – Свердловско-Екатеринбургском – важно не только то, что это родина лирического героя, но и то, какая это родина. Екатеринбургская нота – нота, как известно, тревожная, связанная с «ежедневно и остро» переживаемой «катастрофичностью бытия» (Л. Костюков).  Но именно из чувства внутреннего разлома исходит поиск смысла. Олегу Дозморову удивительным образом удаётся выразить ужас разлома, из которого рождается смысл, – трагический, но подлинный в своём трагизме.

Ничего в России не меняется.
Приезжайте через триста лет – 
так же долго утром развидняется,
так же убивается поэт.

То же небо бредит транспарантами,
то же утром радио с курантами,
свежие газеты с фигурантами,
тот же мальчик с книгой на кровать,
чтоб стихи самоубийц читать.