фу / туристы: смерть и воскрешение футуристического жеста в поэзии Ерога Зайцвé

Подробнее о конкурсе «Пристальное прочтение поэзии 2025» можно узнать на специальной странице.

Справка об авторе

Александр Викторович Марков родился в 1976 году. Профессор кафедры кино и современного искусства в Российском государственном гуманитарном университете, доктор филологических наук. Среди его книг последних лет – «Красота. Концепт. Катарсис. 4 лекции по теории искусства» (М.: РИПОЛ классик, 2018), «Постмодерн культуры и культура постмодерна» (М.: РИПОЛ классик, 2018), «Как начать разбираться в искусстве» (М.: АСТ, 2019), «Европейская классическая философия» (М.: АСТ, 2019),  «Теории современного искусства» (М:, «РИПОЛ классик», 2020). Живет в Москве.

Ерог Зайцве (Егор Зайцев) (р. 1995, Новосибирск) — поэт, переводчик, перформансист, автор книг художника и публикаций в сетевых изданиях. Принадлежит к неоавангарду, традиции визуальной поэзии. Преподаватель немецкого языка.

гимн будетлянам

фу

туристы

не то что отче наш

хлеб и дождь

Источник текста: Ерог Зайцвé. Фокус внимания. [б.м.] ποίησις as is, 2025. C. 57.

Текст Ерога Зайцвé, с его намеренно децентрированной структурой и игрой словами, можно прочесть как пространство особого письма, где язык ускользает от фиксированных значений. Короткие, почти телеграфные строки — «фу / туристы» — напоминают о прерывистом, нелинейном характере авангардного письма, противостоящего прежнему классическому логоцентризму. Здесь нет единого автора-творца, но есть множественность голосов, растворяющихся в тексте. Этот текст не стремится к господству над смыслом, но позволяет ему оставаться открытым, незавершенным.

Даже само имя «Ерог Зайцвé» (анаграмма Егора Зайцева) становится жестом деконструкции привычной логики: оно не утверждает, а играет с идентичностью «автора», как это делает письмо, освободившееся от канона. В «Гимне будетлянам» Ерога Зайцвé сталкиваются две, казалось бы, взаимоисключающие стратегии: оммаж русскому футуризму и его остранение. Название отсылает к хлебниковскому неологизму «будетляне», но сам текст — «фу / туристы» — сводит этот жест к минимуму, почти до слогана или устной брани. Это не возрождение авангарда, а его призрак, пародийно мерцающий в эпоху, когда любые манифесты воспринимаются с иронией.

Ерог Зайцвé заимствует у футуристов их же методы, но ставит под сомнение то в их наследии, что будет воспринято в нашей исторической перспективе как логос или манифест. «Не то что отче наш / хлеб и дождь» — здесь и бунт против сакрального («отче наш»), и почти буквализация хлебниковской мифологии («хлеб» как фамилия-символ). Но если Хлебников верил в язык как космическую силу, то у Зайцвé это всего лишь намек на природную жизнь хлеба, в противоположность историческим вариантам присвоения футуризма. Футуризм здесь не источник вдохновения, а объект ностальгии по временам, когда вера в слово ещё казалась возможной.

Ерог Зайцвé рассекает слово «футуристы» на два обрывка — «фу» и «туристы» — не для игры, а для вскрытия культурной раны. Это жест, напоминающий диагноз: авангард мертв, и теперь мы можем лишь препарировать его останки. «Фу» — это последний спазм отторжения, рефлекс, оставшийся от когда-то яростного отрицания традиции. Но «туристы» — уже холодный вердикт: футуризм стал музеем, а его бунтари — экскурсоводами в парке аттракционов литературной истории. Ерог Зайцвé не осуждает, а констатирует: радикальное когда-то слово теперь можно разобрать на запчасти, как старый двигатель.

Но в этом рассечении — не только ирония, но и странная ностальгия. Разрывая слово, Ерог Зайцвé повторяет жест самих футуристов, которые дробили язык, чтобы собрать его заново. Только теперь это не манифестация, а элегия. «Фу» — звук, лишенный адресата; «туристы» — зрители без спектакля. В этом двойственности — вся меланхолия современного искусства: мы все еще хотим верить в силу жеста, но знаем, что любой жест теперь — лишь цитата. Ерог Зайцвé не хоронит футуризм, а выставляет его на витрину, предлагая нам разглядывать трещины на некогда грозном манифесте-манифестации. И в этих трещинах — единственное, что осталось от утопии: не вера, но острота взгляда, который больше не обманывается.

Строка «не то что отче наш» у Ерога Зайцвé — не просто отрицание, а не менее острый разрыв семиотического контракта между словом и сакральным. Это выявление апории: молитва («Отче наш») здесь одновременно упоминается и отменяется, становясь знаком невозможности прямого высказывания о трансцендентном. Футуристы, отвергая официальную религиозность и радикализуя формы альтернативной религиозности, не просто боролись с Богом — они ставили на его место материю языка и время. Хлебников славил жрецов Времени, Крученых утверждал «аз есмь» в каждой своей строчке, Маяковский ругался языком улицы до богохульства, а Бурлюк создавал иконы-лубки повседневности. Их «религия» отрицала не столько веру, сколько пассивное принятие готовых смыслов. «Отче наш» здесь — символ готового, данного слова, тогда как футуристы требовали слова творимого.

Утверждение-отрицание «не то что» — это не бунт, а констатация исчерпанности жеста. Что остается? Только материя языка, лишенная былого пафоса. Только хлеб и дождь. Язык, как в деконструкции, говорит о собственном исчезновении, прежде всего. Строка Ерога Зайцвé — эпитафия манифестам: она фиксирует момент, когда все великие противопоставления (Бог/Время, молитва/заумь) становятся археологическими находками.

Футуристы хотели быть пророками нового мира. Ерог Зайцвé лишь регистрирует: их храмы — уже руины, но эти руины по-прежнему что-то значат — даже если мы не можем (или не хотим) прочесть их послание до конца.

«Хлеб и дождь» — не символы поэтической традиции, а текучие, телесные образы, связанные с природными циклами. За этими двумя словами — целая история русского авангарда, спрессованная в миниатюру, и эта история противостоит расхожему представлению о футуризме как «проекте». Велимир Хлебников и Владимир Маяковский — две иконы футуризма, но с совершенно разной поэтикой. Хлебников, «король времени», мифотворец, видевший в слове магическую силу, и Маяковский, чей стих бил, как молот, по читателю. Их отношения были сложными: Хлебников казался Маяковскому «поэтом для производителя», а Маяковский для Хлебникова был эстрадником. Но именно в этой разнице и был нерв футуризма, превратить любое место, любую эстраду в житницу словесного хлеба.

Когда Ерог Зайцвé пишет «хлеб», он, конечно, отсылает к Хлебникову, чьё имя стало почти мифом. Но «дождь» — это уже чисто маяковский образ. Вспомним его горькие строки: «Над родной страной я пройду стороной, / Как проходит косой дождь». Это поэтическое завещание, написанное незадолго до самоубийства. Дождь у Маяковского — метафора непризнанности, одиночества.

Он берёт два символа — «хлеб» (поэт-мистик) и «дождь» (поэт-трибун) — и сталкивает их в одной строке. Без комментариев. Без пафоса. Как будто говорит: вот они, два полюса авангарда, теперь они — слова в современном тексте. Они точки отсчета для совсем новых неформальных практик.

Текст Ерога Зайцвé — не игра цитатами, а их исчезновение. «Хлеб» — не Хлебников, «дождь» — не Маяковский. Эти слова больше не отсылают к своим творцам, они стали чистой материей языка, оставшись без паспорта и родины. Поэзия здесь — не память, а забвение о себе.

Футуристы хотели взорвать прошлое, но Зайцев идет дальше — он не разрушает, а растворяет их жесты в белом шуме современности. «Хлеб и дождь» — это не образы, а их тени, оставшиеся после того, как сам смысл «будетлянства» утратил свою революционную энергию и превратился в страницу учебника истории. Учебнику Ерог Зайцвé и противостоит на новом уровне.

Строка звучит как эхо, в котором уже не разобрать, чей это голос — Хлебникова, Маяковского или самого языка, продолжающего говорить, когда все поэты уже замолчали. В этом молчании — подлинная суть стихотворения: оно не о футуристах, а о том, что остается от поэзии, когда исчезает даже само воспоминание о ней.

Ерог Зайцвé — не наследник футуристов, а их острый читатель. Его текст — не подражание, а ремейк. И в этом есть своя правда: великие когда-то образы теперь живут своей жизнью, свободной от прежних контекстов. Но если вдуматься — разве не этого хотели сами футуристы? Чтобы их слова летели в будущее, как «косой дождь», не требуя ни разрешения, ни понимания.