К мятному небу – о книге Мирославы Бессоновой

Мирослава Бессонова. Наступит праздник. – Москва : Пироскаф, 2025. – 88 с.

О поэтессе Мирославе Бессоновой, кажется, только и можно сказать, что она родилась и выросла в Уфе, окончила Восточную экономико-юридическую гуманитарную академию (факультет психологии), была финалистом премии «Лицей» и призером премий нескольких журналов. Покончив на этом с биографией, со спокойной душой можно переходить к библиографии. После «Летающего дома» и «Меланхолии» у Бессоновой в издательстве журнала «Пироскаф» вышла третья книга «Наступит праздник» – самая значимая, по признанию автора (и по моему мнению тоже).

Что бы ни утверждали вдумчивые критики, социальная заряженность стихов Бессоновой мнимая, хотя, возможно, именно это призрачное свойство и привлекает иных, ищущих в поэзии не самостоятельного, но отраженного, а то и заемного света. Я не говорю, будто с современностью эти стихи никак не связаны, в определенном смысле они – ее производная, однако настоящая поэзия начинается там, где проросшее отрывается от своего субстрата и обретает свободное дыхание (иначе это не поэзия, а максимум – грамотное окультуривание действительности, если не злободневный комментарий к ней).

Каждую метафизическую миниатюру Бессоновой следует рассматривать как умозрительный след, оставленный внешним давлением, – стигму, получившую собственные смысл и значение. В цельных, стремительных сценках вызываемое лирическое впечатление обычно затмевает непосредственную чувственность. Мир же, как его изображает Бессонова, – место довольно недружелюбное, и это главное ощущение, которое от него остается:

в улицу что туманна
так что в глазах двоится
выпрыгнет из кармана
черная рукавица

ежиться в неуюте
и прилипать к бетону
чтобы познать как люди
сильную боль по дому

Или:

знаю уйдешь налегке
выключив голос так что ж
мелом промокшим в руке
тело мое обведешь

Изготовлением преимущественно такого рода стихов Бессонова раньше и занимались, не столько раздвигая, сколько неизменно утверждая определенный ракурс зрения. В долгой перспективе кропотливая опись страшного мира, какой бы умелой она ни была (а Бессонова тут действительно поднаторела), не может представлять устойчивого интереса, и самой поэтике грозило увязнуть в мастеровитом однообразии. Другая опасность для этих стихов была в том, что их темная тема покушалась окрасить и затмить лирическую эмоцию. Иными словами, будучи поэзией о неуюте, распаде, отчаянии эти стихи могли стать стихами неуюта, распада, отчаяния.

Оберегает форма стихов и их внутреннее напряжение. Бессонова опирается на силлаботонику, стихи нередко пакует в катрены; рифма очевидна и упруга, даже если тавтологична или неточна. Тексты, благодаря в том числе лаконичной форме, эмоционально сдержанны (но не скупы), в них создается адекватное давление, чтобы сопротивляться натиску внешнего хаоса и поддерживать здравомысленный гомеостаз.

При традиционном инструментарии Бессонова склонна к общим местам, вплоть до таких сомнительных обобщений:

мы о будущем громко рыдали
и настало настало оно

Вместе с тем она умеет уклоняться от привычных ходов – как в стихотворении о школьной поре, совершенно не похожем на ту набившую оскомину банальщину, которой любят изливаться многие, даже очень талантливые поэты, едва развоспоминаются:

машет из окна на третьем
память запертая в школе

что ей нужно? ранец сменку
целый мел и новый ластик
подлиннее переменку
на которой одноклассник

подойдет к доске и снова
начеркает fuck небрежно
неизведанно слово
ничего не дам конечно

Это довольно показательное стихотворение. Бессонова умеет ломать как общие стереотипы, так и личные привычки. Только на таких обломках и может быть воздвигнуто что-то новое:

уйди через бронзовый лес
бог помощь 2ГИС или зуммер
от страсти с которой не слез
любви за которую умер
от тона что вечно сердит
у ждущих в тылу ширпотреба
туда где гортань холодит
внезапное мятное небо

Мотив побега в книжке становится определяющим: как бы отрицание того отрицания, обычно свойственного Бессоновой. При этом общее трагическое напряжение никуда не исчезает, а наоборот, и придает отношениям с миром динамики и нового драматизма:

прозрачен воздух, реки не багровы,
еще больное время не мертво
и совершенны кожные покровы
античной ночи, тела твоего;
твои глаза двухцветные не стары.
не потому ли кажется, что не-
возможен день, где птицы-санитары
склюют останки жизни на земле

В этом апофатическом стихотворении, построенном на педалировании «не», которое в кульминационных строчках режет уместным анжамбеманом, Бессонова как бы сама дивится неожиданному сближению с миром. Ласковая безглагольность основной части сменяется возвратом напряжения и действенности только при возникновении неотвязной, несколько парадоксальной мысли об истреблении жизни.

Так и можно представить поэтическое мироощущение Бессоновой: стоическая неприязнь (но, что важно, не отрицание) жизни с неожиданными для самой нее порывами и прорывами, порождающими если не потусторонний, то запредельный опыт, позволяющий глотнуть свободы. Кажется, несмотря на устремленность к мятному небу, Бессонова слишком чувствует, что скована гравитацией:

ничейного тебя подхватят и поднимут
качельки во дворе хребты гаражных крыш
рябины что вжились в неординарный климат
все то чему себя присвоить разрешишь

заброшки вдоль реки опоры ЛЭП трамваи
местам где будешь ты я снизу помашу
мозаике цветной советского ДК и
как только сдастся свет медвежьему ковшу

а может быть тому что не получишь даром
виденьям райских куб и безупречных мальт
забудь меня дышать уфимским перегаром
потом сходить с ума на плавленый асфальт

А то и само небо оказывается не так благосклонно:

и ты не верь как остальные люди
но путь начав из ямы оркестровой
дойдем мы от бессмыслицы до сути
по острой гальке до травы махровой

и подхватив усталость что свирепа
опешим с полусна как с полуслова
но ангелы фонариками с неба
подсветят нас по очереди снова

Это трудная, но честная экзистенция, вполне отраженная сардоническим названием книжки. Достоинства бессоновской поэтики определяются, конечно, не знаком, стоящим перед той или иной поэтической формулой, а, математически выражаясь, их модулем – и абсолютная величина никогда не равна нулю.

Отдельные строки точны и стилистически крепки. Состояния, в которые погружен лирический субъект, передаются убедительно, кристализуясь иногда в странные, но верные выражения («…лето разлеглось в тени / ленивое как лабрадор», «и ангелы слепые как котята / свернувшееся облако лакают»). Цельность общего взгляда очевидна. Вместе с тем Бессонова будто неустанно в тревожном поиске – скорее метафизическом, чем поэтическом, и последний лишь отражение первого.

У Бессоновой есть (и уже был задолго до книги «Наступит праздник») собственный поэтический мир, границы его были четко очерчены, пусть он не был велик по масштабу. И границы эти пробуются на прочность. Само по себе это еще не делает книгу чем-то значимым в контексте нынешней поэзии, но создает для этого хорошую основу. Интересное, значительное, а часто и удивительное начинается тогда, когда предпринимается попытка выйти за обозначенные себе пределы. Бессонова делает пусть не рывок, но отчетливый шаг в эту сторону.