Обретая зрение — о стихотворении «Фома» Алексея Дьячкова

Фома

Куст в саду красив с любого ракурса —

Броши листьев и гирлянды бус.

Лягу под него в начале августа,

Завершив работу, растянусь.

Зренье обрету, и рай увижу я,

Выберусь на свет из темноты.

Рукомойник разгляжу под вишнями,

Островки некошеной травы,

Дальше лес, избушка к саду передом,

Вышел на террасу муравей.

Ближе — богомол грустит под клевером

Пиво пьет у пятерни моей.

Пальцы в золотой цветок разжались и

Заплясали, рдея и горя.

Нет ни сострадания, ни жалости

К этим насекомым у меня.

В судный день, когда любви и милости

Попрошу, трилистник теребя,

Не по доброте, по справедливости,

Как и остальных, суди меня.

В своих кажущихся незамысловатыми стихах, видимая фабульность которых размывается странностью или множественностью ракурсов, поэт Алексей Дьячков словно бы созерцает провинциальный быт. Он не лишен примет восьмидесятых годов, а иногда происходит и прямое возвращение в детство. Лучше всего сказать, что вневременная повседневная жизнь одухотворяется и тем самым опрозрачнивается до элегической стилизации. Пространство, созданное в стихах, представляется и предельно посюсторонним, и совершенно нездешним.

Стихотворение «Фома», вошедшее в книжку «Дед и сад», в каком-то смысле не вполне типично для Дьячкова, и драматизм тут иного рода. Действие его разворачивается тоже где-то в провинции: после трудового дня человек ложится отдохнуть под кустом на довольную августовскую землю. Хоть и естественная, эта смена позиции (из привычного вертикального положения в остраняющее горизонтальное) дает первое даже не переключение, а, как сказано в стихотворении, обретение зрения – с дальнейшим предсказуемым перечислением непредсказуемых подробностей.

Ординарная усталость намекает на седьмой день творения (не случайно дальше припоминается рай) и подготавливает переход к религиозному заключению в конце стихотворения.

Дополнительный ракурс возникает, когда наблюдаемое начинает двоиться: что это – мелкая жизнь насекомых, силой усталой оптики приближенная, увеличенная и очеловеченная, или человеческий трудовой мир, низведенный до насекомьего ранга?

Дальше лес, избушка к саду передом,

Вышел на террасу муравей.

Ближе — богомол грустит под клевером

Пиво пьет у пятерни моей.

Четкая и одновременно расплывчатая фокусировка, пристальное и отстраненное любование ведут к кульминации чувств, описанных, впрочем, апофатически – скорее выдох, облегчающее снятие напряжения, чем эмоциональный аффект:

Нет ни сострадания, ни жалости

К этим насекомым у меня.

В финале происходит третье выворачивание перспективы. Большой сад под взглядом Творца (прямо, кстати, нигде не названного) оказывается бесконечно малой частью мироздания, попадая в иную систему времени, а точнее, туда, где время уже кончилось, где наступает судный день. Не больше муравья становится и человек, в своей участи он уравнивается с теми, на кого только что смотрел сверху вниз. Вместе с тем разрушается отстраненность и появляется возможность выйти из монологической изолирующей созерцательности – непосредственно обратившись к Создателю со смиренной просьбой.

Все, что обычно можно встретить у Дьячкова, как будто на месте, но каждый мотив причудливо преображен: земной рай с его приметами провинциального быта обернулся микромиром отдельно взятого сада; время, остановилось, а лучше – застыло, словно янтарь на ладони Бога; наконец, чувствуется приглушенный этический накал, покорное биение сердца.

Как часто у Дьячкова, простенькое с виду стихотворение обнаруживает серьезную культурную оснастку: тут можно уловить следы кушнеровского «Евангелие от куста жасминового, / Дыша дождем и в сумраке белея, / Среди аллей и звона комариного / Не меньше говорит, чем от Матфея», айзенберговского «Насекомым с их затратами / незаметного труда / открывают тесноватые / удаленные врата» или расслышать интонацию мандельштамовского «Ламарка». Но и во всем этом сквозит религиозный оттенок, в стихотворении очень важный и вынесенный на поверхность.

При внешней благостности динамичная дьячковская миниатюра полна подспудного напряжения, появляющегося потому, что созерцание здесь не пассивное впитывание: от него зарождается невольная мысль Творце, о вере – и даже об этосе. Вслед за мыслью приходит если не действие, то готовность к действию или активному смирению:

В судный день, когда любви и милости

Попрошу, трилистник теребя,

Не по доброте, по справедливости,

Как и остальных, суди меня.

Здесь нет – потому что и не может быть – какого-то окончательного разрешения сакральных вопросов. Человек не столько задает их себе, сколько ощущает их невидимое, но веское присутствие в окружающем воздухе. Они тревожат, остаются и подпитывают жизнь. Зачерпнув самой гущи из этого воздуха, Дьячков не отменяет ни времени, ни пространства, ни тем более трудности простой жизни, а лишь с новой силой утверждает их незавершенное совершенство.