Протокол повседневности – о книге Дмитрия Данилова

Дмитрий Данилов. Imagine. – М.: АСТ, «Редакция Елены Шубиной», 2025. – 160 с.

 

Творчество Дмитрия Данилова представляет собой пример органичного синтеза прозаического, драматургического и поэтического начал. Рецепция его текстов широка: от признания театральным сообществом (пьесы «Человек из Подольска» и «Серёжа очень тупой») до премиального успеха крупной прозы. В поэзии же Данилов выработал специфический метод, основанный на предельной аскезе высказывания. Он последовательно концептуализирует бытовой опыт, удерживаясь на тонкой грани между социальной критикой и субъективным психологизмом.

 

Тексты новой книги датированы периодом с 2017 по 2024 год. Это стихи, фиксирующие состояние, которое можно описать как существование «после»: после утраты привычного ритма жизни, после разрушения представлений о предсказуемости будущего, после исчезновения ощущения, что происходящее поддаётся контролю и объяснению. Книга не рассчитана на эффект быстрого прочтения или немедленного эмоционального отклика. Смысл здесь возникает постепенно за счёт повторов, возвращения к одним и тем же темам, настойчивого воспроизведения схожих ситуаций и речевых конструкций. Данилов последовательно фиксирует повседневный опыт — как частный, так и общий, — в момент, когда привычные интерпретационные модели больше не работают, а язык оказывается вынужден ограничиться констатацией и описанием.

 

Поэтика Дмитрия Данилова в новой книге по-прежнему основана на верлибре, максимально приближенном к прозаической речи. Стихи часто разворачиваются как последовательное перечисление или развернутый рассказ, где композиционное напряжение накапливается постепенно. Автор редко пользуется традиционной для лирики моделью резкого поворота или эффектного финала, однако это не означает отсутствия кульминации как таковой. Напротив, в его текстах кульминационный момент чаще всего возникает за счёт длительного интонационного давления и количественного накопления однородных элементов: действий, деталей, фраз, образов.

 

Такой способ письма предполагает иной тип финала: смысловой акцент здесь не «выстреливает», а как бы выдавливается всей предшествующей массой текста. Образный или концептуальный вывод оказывается подготовленным настолько последовательно, что воспринимается как логическое следствие происходящего. Именно поэтому сильные финальные образы у Данилова, включая телесные, жестокие или эсхатологические, не нарушают общего спокойного тона и выглядят его естественным продолжением.

 

Эта стратегия создаёт ощущение длительности и однообразия, близкое к повседневному опыту, но одновременно позволяет доводить текст до жёстких смысловых пределов. Документальный характер высказывания при этом не ослабевает: даже в моменты наибольшей образной плотности стих остаётся встроенным в ту же регистрирующую, почти протокольную манеру речи.

 

Характерный пример – стихотворение «Будущая ностальгия», в котором эпизод времён карантина воспроизводится с почти протокольной точностью:

 

Оформляешь электронный пропуск

Для поездки в Новокосино

В магазин «Отдохни»

В графе «цель поездки» пишешь

Посещение магазина

…

Пройдёт время

И мы будем вспоминать эти дни

Эти недели и месяцы

Этот карантин

И оформление пропусков

Разрешений

Или как там они называются

Все эти наши бесконечные

Конференции в Zoom’e

Звонки по скайпу

И видеоразговоры

В вотсаппе

Будем вспоминать всё это

С ностальгией и нежностью

 

Здесь важна не только предметная конкретность деталей (такси, электронный пропуск, название магазина), но и сдержанность интонации. Ситуация не интерпретируется и не комментируется напрямую: она предъявляется читателю без эмоционального нажима, в режиме фиксации факта.

 

Принципиально, однако, что оценка происходящего при этом не исчезает полностью, а смещается на уровень композиции. Данилов не прибегает ни к ироническому комментарию, ни к трагическому усилению интонации. Ирония, если она возникает, носит структурный характер и связана со сдвигом временной перспективы: травматический опыт описывается сразу как будущий объект памяти. Формула «ностальгии и нежности» звучит не как утешение или примирение, она является констатацией закономерностей работы памяти, которая со временем сглаживает даже опыт ограничений и страха, переводя его в зону дистанцированного воспоминания.

 

В этом смысле поэзия Данилова отказывается от интерпретации в пользу регистрации. Его верлибр не стремится к обобщению или символизации, а работает как средство точного удержания опыта в моменте. Именно эта установка — на фиксацию, а не на вывод — и определяет специфику его поэтического языка в новой книге.

 

Одной из ключевых особенностей поэтического языка Данилова становится сознательное снижение не столько разговорного, сколько риторического уровня речи. Автор работает с нейтральным, обыденным языком, тем, который используется для описания, фиксации, перечисления, но не для убеждения или объяснения. Повторы и стандартные речевые формулы формируют обезличенный регистр высказывания, в нём исчезает сама необходимость в интонационном нажиме.

 

Показательным в этом смысле является стихотворение «Зеркальный шар», где момент высшего откровения намеренно лишен сакрального трепета. Прямая речь Бога передана через интимно-бытовую интонацию:

 

И Бог говорит мне

Очень простые вещи

Не надо грустить, дурачок

Не надо печалиться

 

Здесь слово «дурачок» становится способом предельного снижения дистанции. Данилов заменяет высокую религиозную риторику языком жалости и простого человеческого утешения, где «яркое» эмоциональное слово служит единственной цели — окончательно приземлить метафизическое событие.

 

В рамках этой стратегии возможный религиозный опыт не выносится за пределы повседневности и не маркируется как исключительный. Он встроен в обыденный языковой поток и не противопоставлен ему. Тем самым Данилов окончательно стирает границу между «высоким» и «низким» регистрами, помещая их в одну плоскость.

 

Другой устойчивый пласт книги связан с мотивами дороги и транспорта. Поезда, электрички, линии МЦД у Данилова — это не столько символы, сколько регулярно повторяющиеся ситуации, где человек оказывается в состоянии временного выключения из привычного хода жизни. Поездка здесь не ведёт к событию и не имеет цели, значимой для текста. Она задаёт особый режим времени, в нём действие сводится к минимальному набору жестов: ехать, ждать, смотреть в окно, следить за объявлениями.

 

В таких стихотворениях время как будто растягивается и теряет направленность. Переход из одной точки в другую перестаёт быть значимым, внимание смещается на сам процесс нахождения «в пути». Этот мотив соотносится с общей интонацией книги: отсутствие развития, отказ от кульминации, фиксация промежуточного состояния. Транспортное пространство становится местом, где поэтика Данилова реализуется наиболее последовательно, как поэтика пребывания, а не действия.

 

Ещё один устойчивый мотив книги — спорт, прежде всего футбол. В стихотворении «Отсутствие страха вратаря перед одиннадцатиметровым» спортивная ситуация используется как модель существования, в котором частный, необъяснимый дар не способен стать основанием для целостной судьбы. Герой обладает абсолютной способностью — он никогда не пропускает пенальти, — однако эта способность не превращает его ни в выдающегося профессионала, ни в фигуру успеха. Победа и поражение в тексте принципиально уравнены: в обоих вариантах развития сюжета жизнь героя оказывается одинаково обнулённой. Дар здесь не спасает и не оправдывает существование, он лишь подчёркивает его случайность и внутреннюю пустоту.

 

О вратаре

Который никогда

Не пропускал пенальти

Вообще никогда

Эта сверхспособность

Обнаружилась ещё в детстве

В футбольной школе

Играл так себе

Нормально

И отражал все пенальти

 

Этот текст задаёт важный для книги в целом тип высказывания: Данилова интересует не отсутствие таланта и не провал, его интересует ситуация, в которой даже исключительный дар не приводит ни к самореализации, ни к осмысленной биографии.

 

Особое место в книге занимает тема идентичности, развернутая в стихотворении «Наше русское». Текст построен как цепочка определений, часто противоречащих друг другу и не сводимых к единой формуле:

 

«Наше русское

Это мёрзнуть, мёрзнуть

 

Наше русское

Это страдать, дико страдать

От жары»

 

Автор сознательно избегает итогового обобщения или объясняющего вывода. Вместо этого он удерживает разрозненные, несовпадающие элементы коллективного опыта, позволяя им сосуществовать без иерархии и логического примирения. «Наше русское» здесь не определяется, оно перечисляется как набор жестов, состояний, исторических инерций и бытовых сцен, не складывающихся в цельный образ, но именно этим и характеризующих переживаемую идентичность.

 

Композиционно книга выстроена достаточно последовательно. Начальные тексты ещё сохраняют дистанцию и иронический взгляд на происходящее, однако по мере движения к финалу интонация становится более прямой и напряжённой. Появляется отчётливый библейский регистр, как, например, в тексте «Дом ваш пуст», где евангельская формула не маскируется и не переосмысливается, а многократно повторяется, становясь основой композиции. При этом цитата не превращается в проповедь: она последовательно встраивается в повседневный, конкретный городской контекст и фиксируется как образ окончательной опустошённости.

 

Се, оставляется вам

Дом ваш пуст

Се, оставляется вам

Дом ваш пуст

Вот, оставляется вам

Дом ваш пуст

В общем, оставляется вам

Дом ваш пуст

Дом ваш пуст, к сожалению

Эх, как жаль

Дом ваш пуст

Вроде бы дом был

Вполне себе

И дом ваш пуст

 

Если говорить об эволюции поэтики Данилова, то в новой книге заметен сдвиг от фиксации абсурда к попытке осмыслить его как неизбежное состояние мира. Стихотворение «Гагарин и Бытие» формулирует одну из центральных идей сборника:

 

Его главной

И единственной задачей

Было просто быть

Быть, существовать

Транспортировать Бытие

На околоземную орбиту

И как-то продержаться

 

Эта установка — «просто быть» — становится для Данилова ключевой. Поэзия здесь понимается не как способ преобразования реальности, она превращается в форму её внимательного проживания.

 

Задача книги – зафиксировать состояние человека в момент исторического и личного сдвига, не предлагая рецептов и утешений. Данилов последовательно отказывается от выразительности в пользу точности, от метафоры в пользу повтора, от декларации в пользу констатации. Но за внешней монотонностью проступает устойчивое внимание к уязвимому, частному, незащищённому. Это поэзия, которая не стремится понравиться, но настаивает на праве говорить простыми словами о сложном опыте и именно этим оказывается значимой.