Собрать осколки слов — о книге Влады Баронец

Баронец В. Слова прощения / Влада Баронец. – Алматы: Дактиль, 2024. – 76 с.

Кажется, такого рода дебюты – нечастое явление в литературе. Выбор произведений сделан с особой тщательностью, а в основе композиции – концепция авторского мировосприятия, миропонимания и мирососуществования. Это не книга-знакомство, в которой автор демонстрирует читателю широкий диапазон своих возможностей: его задача удивить, обратить на себя внимание, запомниться — из-за такого подхода часто подобные сборники лишены цельности и гармонии. Здесь же отчетливо слово поэта, уверенно стоящего на ногах и говорящего ярким своеобразным голосом. Это книга размышлений, поисков вопросов и ответов, попыток нащупать свое/наше место и свои слова в этом мире.     

Книга Влады Баронец состоит из 4-х разделов: «Дорогие же́», «Азбука», «И сказал Андрей», «Желаю здоровья». Слогом «же» завершается название первого раздела и им же начинается название последнего. Будто автору не дали завершить предложение, но он упорен в своем желании и к финалу голос обретает уверенность и силу. Прорваться сквозь вековой гул предрассудков и пересудов - кажется, в этом заключается основная задача автора. Нащупать себя, понять и почувствовать, стать заметной для окружающих: не молчаливой рыбой, а человеком свободным. Главная идентификация которого – его слово, мысли, чувства, душа. И говорит этот голос не только о себе и за себя, но чувствуя ответственность за других молчащих, но чувствующих боль, унижение, одиночество:

я чувствую это острое мы
в животе между
нижними рёбрами и
полостью злости

или когда ты
называешь людей
по национальности
вместо того чтобы

(мяч у испанца
немец бьёт по воротам
кто же третий
скажи комментатор)

вместо того чтобы
спросить почему здесь
так холодно
глухо и больно

И вся книга «Слова прощения» об этом преодолении ради возможности произнести свое слово, утвердить свое существование и свое место в этом пространстве здесь и сейчас. Пусть даже 

я уверена существуют
карпатские горы
синий забор с собакой
несут укроп
накрывают на стол

но как это выглядит
на фотографиях
ползает голый ребёнок
за столом меня
не узнаю́т

Не случайно Ольга Балла отмечает в книге «мерцающую идентичность»1. Кажется, для автора стихотворений действительно совсем не важна гендерная составляющая человека. Вернее так: человека никак не определяет общепринятый «гендерный набор» –домостроевский свод незыблемых представлений о предназначении мужчины и женщины, их различном вкладе в общее семейное дело, сводящих ролевые модели лишь к обязательному функционалу. Само слово «женщина» до сих пор в обществе укладывается стеной кирпичей: белье-тряпки-каши-борщи-компот, платья-шубы-бриллианты-клубника-шампанское, море-небо-звезды-луна-романтика… За девочку уже приняты все решения, ее удел – молчание. Она живет в коконе общественных представлений, как в своеобразном аквариуме. Мысли и чувства «маленькой рыбки» не просто неинтересны, но само существование таковых кажется взрослому миру абсурдом. В стихотворении «кружок шахмат…» от коней, слонов, королей девочка отделена охранным кругом (это «привет» и вездесущему нулю без палочки, и ничтожной черной точке, и оберегу, начертанному мелом на полу):

кони слоны короли
для ясности
девочку обозначает
кружок

шахматы шашки
шубы и шапки
фортепианы пионы
выбирай малютка
где ты потом резвилась
чем успокаивала
зубную боль 

девочку ждут
на конкурсе пешек
она записана
в изучение кашек
вот и клавиши
девочкиного концерта

Кружок как обозначение ее места в системе координат: так, одна старательно учится рукоделию, другая ходит в музыкальную школу, третья посещает шахматный клуб. А у четвертой родители ненадежные алкоголики и тунеядцы, поэтому она с трудом перекатывается с двойки на тройку, какое уж тут дополнительное образование. Кружок как замкнутая общественная фигура, откуда девочка, словно запертая в клетке птица, не может выбраться. Любой шаг приводит к смерти.  Но женщина вовсе не определяется навязанным списком умений и навыков или «ровным чувством спины». Влада Баронец пытается избавиться от этого ящика смыслов, оставив лишь в названии первого раздела первую букву «же́». И отсутствие значительной части слова не просто легко достроить, но можно смело наполнить новым содержанием. Так пустота становится «значимым отсутствием», а минус-прием – одним из главных рабочих инструментов автора книги.



Стихотворения Влады Баронец как будто состоят из фрагментов речи, обрывков и отголосков: всё это – потерянные части слов и фраз. Где завершается одно и начинается другое предложение не всегда понятно не только потому, что в произведениях нет синтаксического оформления, но стихи часто игнорируют привычные нам нормы и правила. Своеобразная «поэтическая афазия»:

мы отыскали только одного
он видел всё вот этими руками
запоминал себе в живот
ощупывал спинными плавниками

Или:

в воздухе пыльном и тёплом
подавшееся вперёд
и вниз о браво профессор
и родные друзья

ждут меня в безопасном месте
гром раскололся
у них в углублениях лиц
профессор
сам себе пожимает рук

Порой такое письмо пытается натянуть на себя маску «телеграфного стиля» с рваными простыми фразами-семами:

двойные птицы
в здании вокзала
себя встречают

на лавках прибывающие
на железных стульях
библиотекарши
музейные работницы
козлята и цыплята малые
едят из термоса
бегут в девятый вагон

Между словами – пробелы, которые разводят и в то же время соединяют слова. Как выдох-вдох, смена точек зрения, пауза для фиксации и осмысления произнесенного/ увиденного. Кажется, отказ от знаков препинания связан с имитацией внутреннего разговора, диалога с самим собой, где пунктуационная экспрессия кажется излишней. Спонтанную речь, размышления, вытекающие из воспоминаний, здесь и сейчас отличает хаотичность построения (пресловутый поток сознания). Грамматическая «неправильность» и строение по принципу ассоциативных прыжков стирают границы между главным и второстепенным. Отрицание словесной и смысловой иерархичности работает на создание ощущения рождения текста непосредственно в момент осмысления и нащупывания нужных слов, делая читателя невольным соучастником события.

Нащупывание нужных слов начинается с постижения азов, так в книге появляется раздел «Азбука». Первый урок – обучение гласным, так дети сначала пробуют произнести-пропеть звуки и услышать свой голос. Затем – первые слоги, слова, предложения и сказки.

Урок 4.
ии
иичко
баба деда
ышка
о-о-о разбилось
конец

Такой текст нельзя просто прочитать. Здесь – первая встреча с кажущегося взрослым привычным-простым-обыденным сюжетом, рождающим удивление, интерес, открытие, ужас… и разочарование. Это и жизнь, и ее осмысление, и соприкосновение с искусством (фольклором). И весь раздел – такие открытия, погружение в детство и попытка осознать истоки общего менталитета человека, рожденного и живущего в России. 13 уроков даются таким образом, что читатель вынужден самостоятельно достраивать систему. Никто не говорит всего. И в этой недосказанности приходится жить и строить мир с разрешенным инструментарием. Огромный набор слов и пласт жизни оказывается табуированным. Но лишь произнесенное запускает процесс осмысления. Слово или осознание его пустоты – как первый шаг младенца.

И кажется, выстроив здание, Влада Баронец всё переворачивает с ног на голову, облекает в несколько слоев смысла. Так добро оборачивается злом, а желание помочь обретает черты зависимости. И этой цепочкой нуждающихся и подающих руководит некто третий, обесценивающий помощь и превращающий всё происходящее в фарс. Сбор средств ведется на жизненно необходимое, которым оказываются дрова, спички, саночки, мазь Вишневского, полотенца, клетчатые одеяла, «слова / зимних вещей сочувствия»… И в этом стихотворении («продолжается сбор на дрова…») вдруг странным образом прорастает короткий номер на руке дающего, и уже непонятно, кто является чьим заложником. И непонятно, кому необходимо читательское сочувствие… Но отчетливо ясно одно: свобода становится рабством.

Так же ловко Влада Баронец в другом стихотворении («утро. Справа трубы завода…») совершает эту замену одного другим: и вот уже в летнем детском лагере чудится страшное место убийства – лагерь концентрационный: «утро. книги. наше молчание / лагерь. еда и лицо замещение / я собираю слова прощения / чтобы отправить туда».

После осознания цикличности истории и неотпускающего навязанного ощущения собственной беспомощности – «ничего не будет прежним», в том числе и стихи как «наилучшие слова в наилучшем порядке». Но ведь правдиво и другое: 

человеческая психика
может вынести
приблизительно вот столько
смерти и вины и смерти

а потом
снова в школе оторвались двери
снова продают пионы
и пришлось готовить шашлыки

значит я не виновата…

Но и «всё же, всё же, всё же» Твардовского мерцает здесь безусловно.

Как «поэт эпохи разрыва» и «субъект сборки», по утверждению Евгении Вежлян в предисловии книги, автор «вынужден в одиночку находить в разреженном пространстве важные для себя поэтические голоса и смыслы, соединяя их, словно на персональном экране в галерею аватаров, чтобы они стали его собеседниками». С одной стороны, нельзя не согласиться с признанием поэтического мира как «совокупности голосовых сборок», но, кажется, не только таким образом можно трактовать такое много- и разноголосие. Создается впечатление, что авторская оптика фиксирует мир картинками, а потому перед читателем возникает эта постоянная смена кадров, ракурсов, планов. Именно такое зрение рождает череду перечислений, однокоренных членов предложений, параллелизмов. Этот взгляд с постоянной сменой точек зрения смотрит и внутрь себя в надежде найти ответы на вопросы «кто я?», «кто они?», «почему я такой?», «кто виноват?» и др. 

геология станет
главной наукой
слой осадочных горных пород
в них различают
рыб живших в этих краях
сверканье веранды
жившего в этих краях
композитора с сыном
известковый край
белоснежного блюдца
концентрат клубники
розовый край ладони

В «слое осадочных горных пород» сохраняется множество разнообразного. И в самой этой общности стирается иерархия, особая ценность одного среди других: рыбы, веранда, белоснежное блюдце, клубника, композитор с сыном… Но при этом автор провозглашает ценность самой жизни, ее прекрасность («вот ладонь на ней / розовеет и дышит сын), которую можно ухватить только «в чувстве покоя», «отсеяв крики выстрелы / крыши двери»… («геология станет…»). 

Влада Баронец будто пытается собрать воедино все эти разрозненные осколки собственного бытия, собрать слово «вечность», словно маленький Кай в ожидании Герды.