Всё преходящее – в прошлом: о поэзии Виктора Куллэ

Минули те времена, когда поэзия почиталась серьёзным и важным делом, когда власть, либо лаская, либо тревожа и притесняя поэта, давала ему понять, что он не пустое место, а сами притеснения лишь разжигали интерес публики к притесняемому. Ныне человек, серьёзно и профессионально занимающийся поэзией, может заниматься ей сколько угодно, но вынужден жить с ощущением, что это его сугубо личная трагедия, разговор с Богом, с великими предшественниками, но не важное и общественно полезное дело. Теперь биография поэта, прежде романтическая, вполне себе прозаична, не считая груза ответственности за сохранение и продолжение культуры, лежащего на его, вполне себе частных, плечах. Донести этот груз и по возможности передать, тоже в частном порядке, попутно проживая обычную человеческую жизнь, –  вот удел современного большого поэта.

Биография Виктора Куллэ – яркий пример всему вышесказанному. Первая публикация в российском толстом журнале – в 2001 году (поэту 39 лет), тогда же и первая книга «Палимпсест», избранное из трёх по сей день неопубликованных книг. Вторая книга «Всё всерьёз» вышла спустя десять лет, в 2011 году, вместо четырёх неопубликованных книг. Настоящее избранное «Стойкость и Свет. Избранные стихотворения и переводы 1977–2017» вышло в 2017-м, к 55-летнему юбилею поэта. Последняя на текущий момент книжка «Благодарность. Стихотворения 2017–2019», совсем тоненькая, но замечательная, вышла в 2020-м. На все четыре книги написано ровно четыре  рецензии, не считая кратких анонсов, – Владимира Новикова, Владимира Александрова, Павла Крючкова и Константина Комарова. На сегодняшний день, пожалуй, что и всё, а перед нами один из лучших современных поэтов. Нередко в интервью или на семинарах Куллэ не без гордости рассказывает, что всегда умел заработать на кусок хлеба литературной деятельностью, не поэзией, конечно, ей не заработаешь, но переводами, сценаристикой, редактурой, а в последние годы выручает преподавание в Литературном институте. «Чистый хлеб», так он это называет, имея в виду, что хлеб не куплен ценой сделки с совестью.

Большим русским поэтом Виктор Куллэ стал не сразу, а в результате длительной творческой эволюции. Начинал с подражания Бродскому, в чём сам охотно признаётся, утверждая, «что под Бродского нужно попасть, как под поезд…». Результатом этой болезни и явился «Палимпсест», состоящий из текстов, где самодовлеющая «бродская» форма не раскрывает практически никакого содержания. Дальнейшая эволюция (очевидная уже во второй книге «Всё всерьёз») шла по пути, с одной стороны, духовного созревания поэта, а с другой стороны, – подчинения формы содержанию, пока последняя не научилась прирастать к поэтическому замыслу, словно кожа, а мастерство не ушло в кончики пальцев. Такова последняя книга Куллэ «Благодарность», удивительно цельная, исполненная благородной простоты и чистоты поэтической речи, об авторе которой так сразу и не скажешь, переболел он Бродским или и вовсе не болел.

В «Стойкости и Свете», книге, собравшей лучшие тексты за сорок лет стихотворчества, особенно очевидно мучительное преодоление более серьёзного недуга –  герметичности модернистского «уединённого сознания» (термин Вяч. Иванова).  Это путь от юношеского самовыражения (которым многие и заканчивают) через всё более глубокое освоение традиции и истории культуры к пушкинскому «пророку», проводнику «божественного глагола», ведающему тайны мира. Как писал Пастернак, «Современные течения вообразили, что поэзия – фонтан, меж тем как она – губка. Они решили, что искусство должно бить, в то время как оно должно всасывать и насыщаться».

Михаил Гаспаров в «Поэтике Серебряного века» обозначил основные черты русского модернизма. Многое, перечисленное Гаспаровым, особенно касающееся тематики стихов и образа лирического субъекта, касается поэзии Куллэ. Например, Гаспаров пишет, что «образ поэта-пророка оттеняется образом поэта-денди, а потом поэта-хулигана (маска, созданная Маяковским и после революции перехваченная Есениным)». И, действительно, открываешь «Стойкость и Свет», а там: «На Кобенковском Фестивале // тазами водку распивали // и снисходительный Байкал // погодой дурням потакал»; «таки здравствуй день субботен // безобразен безработен — // я на гноище сижу // и такую речь держу» и т.д. Встречаются и подлинные версификационные шедевры (Куллэ — превосходный версификатор) на алкогольную тему, как например, следующий отрывок, где имитируется пьяный бред с переносами не по правилам и рифмовкой слов, оборванных на середине:

Как брякнул картавый, про-

сти, что пишу не-

вменяемым, что перо

не удержать пятерне.

Не пушкинское клико,

не венечкина бормо-

тень — посильней алко-

голь отражён в трюмо.

Не гневайся. Нешто я

на что-либо претенду-

ю. Я пьян как свинья

в этом Новом Году.

В модернистком ключе нередко решена и любовная тема. Гаспаров отмечал, что у модернистов «Вечная тема любви раздваивается на бесконечно возвышенную и религиозно окрашенную любовь, сливающуюся с любовью к Богу, и удушливо накаленную земную эротику». «Удушливо накалённой земной эротики» у Куллэ нет, до Вечной Женственности, Девы Радужных Ворот или Софии тоже дело не доходит, однако образы мужчины и женщины архетипичны, активно привлекается мифология, особенно библейские мифы о сотворении человека и грехопадении, взаимоотношения полов приобретают метафизический привкус, делаются теоретические обобщения, порой весьма забавные: «Любовь для женщин, в сущности, изъян — // досадная помеха на войне»,  «поскольку тётки любят головой, // а телом – платят за комфорт, и только», «Женщинам хорошо: // организму видней» и т. д. Здесь мироощущение Куллэ близко к мироощущению Василия Розанова, утверждавшего, что «Связь пола с Богом – большая, чем связь ума с Богом, даже чем совести с Богом». Преодолевая этот недуг, Куллэ становится способен к необычайно тонкой и нежной любовной лирике:

Я не помню, какого цвета твои глаза.

Впрочем, это без надобы: цвет их всегда переменчив.

Тут уж по настроению: то распаля, то гася.

Ну а я в изощрённом лукавстве незапримечен.

Так случается лишь у любимых: посмотрит вскользь –

и сжимается горло, аж не напишешь виршик.

Сколько лет, не упомню, я вижу тебя насквозь,

но бессилен, когда они цвета вишен.

А когда начинает отсвечивать малахит

с неприметной рыжинкой – попросту крышу сносит.

Взгляд, похоже, отделен. Тебе не принадлежит.

То – в упор, то – привычно в сторону косит.

Сколько раз всерьёз загибался в больничках из-за

сумасшедшего взгляда. Давно позабыто тело.

Я не помню, какого цвета твои глаза –

это славно, дружок. Забывать – нелёгкое дело.

  

Другой симптом, тоже в корне своём модернистский, а именно зацикленность на собственной персоне, Куллэ преодолевал особенно долго и мучительно.  Удивительно, с каким упорством поэт настаивает на ценности собственного «Я» –  фраза «остаться самим собой» в различных вариациях встречается не просто часто, а очень часто: «Лишь любящий способен стать собой», «заново душу слепя, // всё же останусь собой», «Кто из тех, кто сейчас к мониторам прилип, // исхитрится остаться собой?», «Тем легше, запутав следы, // остаться собой», «Когда-то я был собой» и т.д. В предисловии к «Стойкости и Свету» читаем: «Ведь высший смысл творчества не в создании стихов, музыки, полотен или статуй — но в работе автора над созиданием себя самого». Отсюда весьма нередкие, порой кокетливые, поэтические автопортреты:

Сперва закомплексован, после — слеп

и нагл как голодающая птица,

ты тщишься зарабатывать на хлеб

и минимально самоутвердиться.

С годами, поднабравшись крутизны,

перегоришь. И пусть известность льстит, но

при взгляде на себя со стороны

не то чтобы противно — просто стыдно.

Уже казалось: молодость прошла.

Но женщина — надменна, легкокрыла —

игралась спичками. Случайно подожгла

и жизнь спалила.

Отсюда и постоянная рефлексия по поводу себя самоё, своего места в социуме, поэзии, культуре: «В бессловесной слепящей мгле, // встав с предшественниками в ряд, // предстоит мне лежать в земле // и на полках пыль собирать», «Гнать подёнку, бюджет латать, // предаваться ночной возне. // Пусть нечасто — но всё же летать // я не разучился во сне», «Честно себя осознав неактуальным, лишним — // не различаю: где музыка, где мазня. // Вот вам идея культурной акции в ближнем // будущем без меня». Поздний Куллэ, однако, всё чаще сам от себя устаёт, направляет поэтический взгляд на что-то иное и тогда становится прекрасен:

Пара гуляет по парку:

старец с подругою хворой.

Он – опираясь на палку.

Ей его локоть опорой.

Так посоветовал врач – но

суть вовсе не в кислороде.

Холодно в парке, прозрачно.

Сладко вдвоём на природе

им под смешным макинтошем,

и не существенна внешность.

Всё преходящее – в прошлом.

Только терпенье и нежность.

Из этого брюзжания, порой кокетливого, порой унылого, но всегда многословного, из этой «высокой степени эмоционального неблагополучия», которая «и есть единый хлеб поэзии...» (Бродский) рождаются порой внешне простые, лаконичные и удивительно сильные стихи из тех, которые принято называть стихами о поэте и поэзии:

Живу как будто не в стране

и не в эпохе — где-то о́бок.

Я не на дне — я просто вне

тусовки. Я недавно отбыл

в те допотопные края,

где душу ничего не держит.

Где сочиняют без вранья

и любят — даже без надежды.

Стоит отметить, что Виктор Куллэ – великолепный переводчик, переводивший Микеланджело, Шекспира, Чеслава Милоша, Омара Хайяма, Джона Донна, У.Х.Одена, Дерека Уолкотта, Шеймаса Хини, Янку Купалу, Бойко Ламбовского, Василя Симоненко и других, а талант переводчика требует умения забыть о себе и, как он сам выражается, «влезть в шкуру» того автора, чьи тексты переводишь. Кроме того, Куллэ замечательный эссеист, тонко и умно писавший о многих ныне живущих и уже ушедших поэтах и прозаиках, а проникнуть в тайны чужого творчества – тоже особый дар. Так что Виктор Куллэ – личность не только масштабная, но сложная и противоречивая.

Главная болезнь века, с которой боролся и по сей день борется Куллэ,  – это болезнь «весёлой относительности» (термин М. Бахтина), воплощённая, по его мнению, в идеологии постмодернизма. Вопрос этот представляется настолько важным, что хочется конкретизировать его длинной научной цитатой, сказав о «весёлой относительности» немного больше: «Имя этой угрозе – тотальный скепсис и дезонтологизация всей духовно-культурной сферы, превращение ее в некий музееобразный пантеон «погибших богов» или собрание симулякров…Тенденция, проявляющаяся в эмансипации личности от власти объективной истины и в освобождении от всяких этических и логических обязательств перед миропорядком, отчетливо  обнаруживает в себе ныне опасную перспективу размывания фундаментальных ценностных оснований не только искусства, но и всех отраслей духовного бытия» (О. Скляров).

Куллэ всей своей жизнью, лучшими стихами, переводами, сценариями давно доказал, что «ценностей незыблемая скала» стоит и по сей день не рухнула, что всё есть – добро, истина, красота, любовь, но поэт, кажется, хочет сделать контрольный выстрел, и тогда появляются стихи-прокламации вроде следующего:

Пока эстетствовал в берлоге я,

чтоб не соприкасаться с пошлостью —

лукавая культурология

культуру подменила полностью.

Грим, заигравшийся в косметику,

стал боевой раскраской воина.

Поэтика убила этику —

на карнавале всё дозволено.

И вот в ментальном зомбоящике

друг друга метят нечистотами

взбесившиеся звероящеры —

баблосократы с патриотами.

Колючка, печи крематория —

всё оказалось детским лепетом.

Жизнь кончена — опять История

плывёт на сцену серым лебедем.

В. Александров полагает, что «проповедь — один из главных жанров поэзии Виктора Куллэ», мне подобные тексты кажутся скорее маленькой слабостью большого поэта, очевидно одно, не по ним должно судить о Куллэ как о стихотворце.

Откроем маленькую тайну: в ближайшем будущем у Виктора Куллэ должны выйти две книги, книга стихов «Музыка мёртвых» и том избранной эссеистики «Воздух языка». Очень надеюсь, что следующий текст войдёт в книгу:

Что-то холодно стало в Москве,

или сил у меня не осталось?

Задолбали шумы в голове.

Говорят: это – старость.

 

Вот, на левом боку прикорнул,

повернувшись к окошку спиною,

а в ушах – нарастающий гул,

будто кто-то сверлит за стеною.

 

Повернёшься на правый бочок,

чтоб уснуть безмятежно, как дети –

но приходят, как серый волчок,

социальные сети.

 

Может, стал к настоящему глух,

потому что реальность сурова –

и пытается вслушаться дух

в слабый отзвук Творящего Слова?

 

Если вправду мы сотворены

по Подобью и Образу Божью –

убаюкиваться не должны

торжествующей ложью.

 

Но для тех, кто беспамятно сер –

хайп, движуха, прикол, развлеченья,

белый шум, или Музыка Сфер –

не имеет значенья.

Вот он, «Пророк» от Виктора Куллэ, поэта, начавшего с того, что в четырнадцать лет сбежал из дома в хиппистскую колонию, а закончившего стихотворным переложением Книги Псалмов, работа над которым продолжается и по сей день. И пророк получился совсем обыденный, совсем бытовой, который толком и понять не может, что он слышит, и слышит ли, но твёрдо знающий, что надо вслушиваться, надо передать как эстафету некогда прочитанное у Мандельштама «Но, видит бог, есть музыка над нами». Виктор Куллэ посвятил этому жизнь.