Алексей Закаулов. Игла четырехстопных ямбов

Чем это интересно

Prosodia второй раз печатает стихи Алексея Закаулова из Санкт-Петербурга, который нигде не публикуется, кроме сети. Трудно сказать, почему так сложилось, только перед нами точно не сетевой поэт. Это скорее, узнаваемая по классической дисциплине стиха, петербургская школа, владеющая как мифологией ряда эпох, так и умением превращать ее в почти разговорную, но афористичную речь. Закаулов развивает традицию интеллектуальной лирики с сильным элегическим началом. Его субъект интересен умением выразить суть мироздания и пребывания в нем в наблюдениях, подчеркивающих парадоксальность существования, в котором покой все равно не будет обретен. При этом образы Закаулова многослойны: «разочарованный мир» - обладатель «очаровательной красы», по отношению к которой человек физически слеп, и, возможно, слеп он как раз вследствие своей культурной зашоренности, и тем не менее о существовании этой красоты он знает.

Справка об авторе

Алексей Закаулов — творческий псевдоним. Но человек под ним родился в 1998 году в Архангельской области. Работает режиссером монтажа. Увлекается европейской философией и литературой. Стихи пишет c 18 лет. Публикуется в сети, подборка выходила в Prosodia. Живет в Санкт-Петербурге.


***
Я лежу у окна мансарды
и гляжу на ночное небо,
ведь питомцам двоякой правды
недостаточно только хлеба.
У людей не бывает дома,
даже комнатки с пауками,
полоумие в разных формах —
повседневность дрожащей твари.
Нет не пойманных этим миром,
вот и парус один сереет,
позади — западня зефира
впереди — борода борея.
Не мани меня бритва спутник,
я ещё не сыграл на лире,
я ещё не нашел безлюдье
по дороге до гесперии.
Я ещё не совсем достоин
задержаться, где дух спокоен.
И закончить аренду тела —
не мое человечье дело.


***
Голова в небесах; небеса в голове
не поместятся без повреждения кожи —
половина лежит на упрямой земле,
половина лежит на прокрустовом ложе.
Сновиденья во сне, сновиденья без сна —
слишком много и мало всегда человеку.
Так телесному тесту приходит она —
одинокая смерть от того, чего нету.


***
скованное пространство
скошенный потолок
туфли по-панибратски
брошены в уголок
стол с отпечатком кружки
явь с отпечатком сна
вмятинам на подушке
выданы имена
словно своей отчизне
грустной рукой служу
призраку полужизни
мирному миражу
хтони лохматой хаос
алый автограф уст 
и осознать пытаюсь
и отпустить боюсь


***
Слова, слова, кусок сонета,
Огарок электросвечи.
Спектакль за стеклопакетом
Шумит и яростно молчит. 
Открыл окно – закрыл страницы.
Дома – тюрьма, мосты – кресты.
Померкла младшая столица,
Давно уста ее пусты. 
А раньше из-под бакенбардов
Вскрывала душу, сердце жгла
Игла четырехстопных ямбов –
Адмиралтейская игла.
Давно отвечены ответы,
Перегорели провода.
Может поэтому поэты
Не понимают города
Пытаясь подписать пространство.
Слова – мыслительное пьянство.
Слова слабее, чем земля.
И вот, четырехглазый я
Стою у финского залива
Не видя за пластом листвы
Разочарованного мира
Очаровательной красы.


***
Познал бы я ее черты,
но недостаточно извилин.
Поймал бы я ее лады,
но не по силам этот сирин.
Каких сивилл бы не просил,
какой бы не примерил телос,
она запахнуто висит
в своем салопе черно-белом.
Вблизи — одна, издалека —
другая ложная обложка.
Она удобно коротка,
как переход на техноложке.
Она умеет утешать,
но утешает только болью.
Приходится изображать
душе(духо)вное здоровье.
Она одна? Ее одну
упоминают только всуе.
Давай повоем на луну,
остаток дней перетасуем
и будем на воду грустить,
надеясь тоже стать водою.
Бросая волнам се ля ви,
ну или что-нибудь другое.


***
Луна в тумане как кадило,
Как незаконно зрячий глаз;
Как аллилуйя над могилой —
Потусторонний парафраз.

Заночевала на утёсе;
Сошла в духовную тюрьму,
Как недоболдинская осень,
Как три аршина во длину.

Росла сердечная кручина,
Томила зеркало души
И мысли на лице чертила —
Унылого ума гроши.

Как обратиться к тебе верно?
Пускай вернется на места
Моя слепая одномерность,
Твоя святая простота.