Кирилл Ямшанов. Майское ночное воскресение

Чем это интересно

Стихи Кирилла Ямшанова – тонкой выделки, с обязательным присутствием подчеркнутой искусности либо в развитии ключевого образа, либо в композиции. При этом полная сосредоточенность на попытке не столько выразить внутреннее состояние, сколько вообще поймать его, застичь, собрать во что-то, что можно понять, за что, как за «беспорядок в жизни» из первого стихотворения, не стыдно. Вообще подборку пронизывает сюжет, в котором просыпаться – сложно, поскольку проснуться – это действие, которое требует усилия, а усилие еще ничего не гарантирует, учитывая существование каких-то теневых зон сознания и подступающего хаоса ночи. В этой ночной поэтике чувствуется что-то из таинственных, мистических интонаций Серебряного века, но ощущения вторичности от этого не возникает.

Справка об авторе

Кирилл Ямшанов родился в 2003 в Стерлитамаке, республика Башкортостан. Учится в Институте филологии, журналистики и межкультурной коммуникации ЮФУ. Участвовал в Мастерской поэзии от Prosodia в 2024 году. В 2022 году публиковался в «Литературной газете», больше публикаций не имеет. Живет в Ростове-на-Дону.

психея

к паутине сознания перед сном

налипают опилки, грязь улицы.

ни о ком не думая, ни о чём,

в одиноком самом часу ночном

постучит в дверь Душа, разуется...

не поверишь глазам, что она жива

и нашлась, и простила, может быть,

будешь плакать, будешь искать слова

или руки светлые целовать

после этой разлуки – боже мой!

устыдишься пред нею за всë – такой

беспорядок в жизни и в комнате,

и за пыль на полках и земной покой...

будет стих мешаться с твоей слезой...

а ей – имя твое припомнить бы…

пробуждение

просыпаешься еле как,

просыпаешься елью

необструганной корабельной

из родимого далека,

где застыла во сне река,

где не тронется с ветки птица,

свет приветливый на странице

и так далее... и тогда

как эпиграф к чужим годам —

плач о том, что пора проститься.

плач о том, что пора проститься, —

как эпиграф к чужим годам

и так далее, и тогда —

свет приветливый на странице,

где не тронется с ветки птица,

где застыла во сне река

из родимого далека...

необструганной корабельной

просыпаешься елью —

просыпаешься еле как.

рост

Не дороги – тропинки, не улицы, а – переулки...

Без запинки бродить и смотреть так мне нравится!

Стóит лишь, настоявшись, уставиться в каждый полужилой двухэтажный,

с облупившимся ликом и мхом, с голубиною стражей, –

чтобы в окнах увидеть алоэ, забыть и себя и какое

нынче лето печëт, защититься от солнца рукою,

заручиться улыбкой, слетевшей какой-нибудь фразой:

мол, я точно запомню, но, может быть, вспомню не сразу…

Посмотрев на разбитый, как садик, балкон, может быть, через месяц

я увижу во сне, как цветут незабудки ступенями лестниц.

А пока слабость ног, языка окупается пойманным светом –

я брожу, будто мякоть, по городу южному летом.

листик

листик знакомый, неновый,

мой золотой, кленовый,

маленький мой листочек

срывается (много точек)

с ветки – зачем? – как птица

чтобы чуть-чуть покружиться

и тихо упасть под ноги...

я поднимаю его,

кладу, как слово «спасибо»,

на ладонь и слышу: спаси…

шнурок

закулисье фонарей и веток,

темень – будто внутренность цветка,

в двух шагах от городского света

и огней бурлящих кипятка.

ночи дух, цветущий и удушливый,

брал себе из рек воздушных рыб,

необъятным будучи и суженым,

воскрешал, воспитывал, высушивал,

вешал, как рыбешек, на шнуры...

«майское ночное воскресение

находило и брало меня,

уводило в страшное весеннее

темени башки моей затмение,

задушевным счастьем осеня.

помню, как, проснувшись в свете утреннем,

я не видел этого всего –

часть души, держащуюся внутренне

на шнурке каком-то осевом».

***

голос-соль и горечь-речь

согласились нас беречь

от безвкусицы ночной

пресной

и от сладости ночной

тесной,

от дневной, от дневной

правды слишком проходной.

голос-соль и горечь-речь

согласились нас беречь

для иной, иной

для вневременной

лестной, лестной –

крестной