Андрей Грицман. Нам же пока дана боль

Чем это интересно

Боль в этой поэтике – мотив, сопровождающий невозможность прикоснуться к непознаваемому, скрывающему благую весть. Своим стремлением в это непознаваемое Андрей Грицман по-своему радикален – консервативностью, восходящей в поэзии к Жуковскому. Само присутствие этой высшей реальности создает двоемирие, при котором обыденный мир всегда более или менее фальшив – и в бытовом, и в историческом проявлениях. И только во снах приходят предметные образы, которые что-то говорят об иной реальности.  

 

Справка об авторе

 

Андрей Юрьевич Грицман – поэт и писатель, главный редактор журнала «Интерпоэзия». Родился в 1947 году в Москве. Окончил Первый медицинский институт им. Сеченова. С 1981 года живёт в США, работает врачом. Пишет по-русски и по-английски. Автор многочисленных публикаций и книг на двух языках. Книги стихов, которые выходили за последние пятнадцать лет: «Избранные стихотворения и поэмы» (М., 2009), «Голос ветра» (М., 2010), «Стихи: избранные и новые» (Израиль, 2025). Живёт в Нью-Йорке.

 

 

***  

 

                               Б.К.

Что там, за этой стеной?
Только ему доступно.
Непостижимо сном.
Невосполнимо утром.

Дальний мерцает звук,
В зеркале блик последний.
Можно на легкий миг
Путь опознать по следу.

 

Но не расскажет он,
Что за чертой таится.
Там, за окном, туман,
Тают родные лица.

 

Непостижима весть.
Сон ли, прозренье, строки.
Что-то там все же есть.
Но не узнать до срока.

 

И не увидеть лик.
Словно мираж в пустыне:
Брезжит, пропал, возник
В тающей паутине.

 

Бренному не дано
Знак распознать незримый.
Огненным ли столпом
Или летучим дымом.

 

Нам же пока дана – боль,
А не узнаванье.
Каменная стена.
Душащий дым прощанья.

 

 

***  

 

утром подкрасить губы отвезти сына в школу

сквозь туман и изморось - в означенный день

отошли берега почерневшего жесткого снега

но и здесь углекислый химический тающий снег

суп порошковый, урчащий горчащий кофе

никелированный блеск, пластик и пенопласт

в бесполом пространстве электронное море, поле

и прогибается медленно дней затвердевший наст

только мелькнув крылом, чувство в синкопе канет

в сумерках брезжит вокзал отлетевших душ

голос его далекий долго зовет в тумане

что там - Нью-Йорк, Нантакет, Москва или Льеж?

вечером снова - в домашнюю душную муфту

пальцы согреть, раздеться, как свеж алкоголь!

сына в дальнюю школу, горький кофе - наутро

и полюбить навечно словно ребенка боль.

 

 

***  

 

Народ безмолвствует.
Ларёк закрыт давно
и ни одна звезда не говорит.
В слоистой мгле горит одно окно
и вьюга воет за окном навзрыд.

По снегу тянутся,
идут слова след в след
по околотку прямо и окрест
На полигоне похоронный лёд.
Анапестом поскрипывает наст.

Не зарастет народная тропа.
Ларек откроют.
Пиво завезут.
Все это будет, будет а пока
все нарастает элекдронный гуд.

Гуртом и скопом тянется толпа
к ларьку в надежде на любой исход.
Вдали горит военная Москва.
Народ безмолвствует.
Безмолвствует народ.

 

 

***  

 

Наконец-то, вокзал.

Выхожу к платформам, к доске объявлений.

Поезда идут по любым странным направлениям.

А на доске написано – отправление неизвестно.

Написано – прибытие неизвестно.

Счет ноль – ноль в пользу хозяев. Ушла на базу.

Бегу по перрону, поезд отходит, пахнет дымом, горячей сталью.

В проплывающих окнах, в купе, за столом, на полках - знакомые лица

в поезде дальнем. Докричаться до них невозможно, куда – неизвестно.

Стою на перроне, и сам не рад, что в это ввязался.

В запретной зоне, в полосе отчуждения.

Сам виноват, жаловаться некому,

Все уехали. Съели курицу, допит самогон.

Ну и ладно, теперь мне не к спеху.

Подойдет когда-то и мой вагон.

 

 

***  

 

Всё пустеют места за накрытым столом.

Кто пропал, а кто не доехал.

Остаёмся порой то втроем, то вдвоем,

то один я сижу, словно веха.

Телефонную книгу смотрю – кто ещё

леденеющим настом подъедет.

Чья-то книга забыта под старым плащом.

Плащ – фигура в темнеющем свете.

То Бахыт собирался на рюмку зайти,

то ли Леша хромает из Квинса.

Так и жили навстречу мы, словно в пути.

Отражённые в памяти лица.

Освежимся мы все же «казённым вином».

«Лист смородины груб и матерчат».

Неизвестно, что ждёт за последней стеной.

Но там есть незаметная дверца.