Полина Орынянская. В поле свёкла, в небе ворон, а промежду – благодать

Чем это интересно

Сама возможность пасторали в сознании такого темперамента, как у Полины Орынянской, кажется фантастической. И тем не менее мы видим страстное сознание, которое через иронию, юмор, любовь и даже великодушие к деталям, через сострадание, состояние гармонии умудряется обретать. Этот темперамент всегда обещает трагедию или как минимум драму. А здесь поэтическое сознание как будто внутри себя находит ресурс для нейтрализации саморазрушения, выхода в другом направлении – и это воспринимается как чудо пасторали, хрупкой и неустойчивой, конечно, постоянно обретаемой заново. И еще: пастораль сегодня это не столько пространство деревни, сколько внимание к повседневности, очень предметному быту, с которым надо во что бы то ни стало ужиться.

Справка о поэте

Полина Валерьевна Орынянская родилась и живёт в подмосковной Балашихе. В 1992 году закончила журфак МГУ. Журналист, редактор. Работает в ИД «ИМ-Медиа», главный редактор журналов исторической серии «Ступени», «Наша история», «Все загадки мира», «Архивы ХХ века». Публиковалась в «Литературной газете», журналах «Дружба народов», «Этажи», «Южное сияние», «Тропы», «Перископ» и др. Автор поэтических сборников «Придумай мне имя» (2016), «Цвет люпина» (2017), «Моё средневековье» и «Рыба моя золотая» (2020). Победитель Грушинского интернет-конкурса в номинации «Поэзия» (2017), Чемпионата Балтии по русской поэзии и Кубка мира по русской поэзии (2019), литературного фестиваля «Русский Гофман» (2020), поэтических конкурсов «45-й калибр» (2020) и «Эмигрантская лира» (2020).

Пастораль

Устарели пасторали,
а деревне, как допрежь,
это ведомо едва ли:
что посеешь, то и ешь.

Синеглазая картоха,
огурцы в худом тазу,
да беззубый дед Тимоха
на бугре пасёт козу,

приговаривая: Машка,
растудыт тебя язви!
Скрозь крыльцо растёт ромашка
для гаданья о любви.

И конечно, и конечно,
средь крапивы за углом
на колу торчит скворешня –
всякой твари нужен дом.

В штукатуренном сельмаге
(хоть красуйся без портов)
туалетные бумаги
сразу нескольких сортов.

В поле свёкла, в небе ворон,
а промежду – благодать.
Жизнь – малина у забора:
ни продраться, ни продрать.

Заросла макушка лета.
Всяк бродяга – пилигрим.
Есть ли свет за краем света?
А садись, поговорим.

Скрипнет жаркая ступенька.
На столе стоит пузырь,
и текут по потным стенкам,
как живые, две слезы.

ХХ плюс

Бывает, память тянется, как нить
из ветхой кофты, вязаной в том веке.
Конечно, позабыть нельзя хранить,
и всё такое... Помнишь чебуреки
на Черкизоне? Дьявольский фастфуд
в горелом масле – бешеные бабки.
Напёрсточников тоненькие лапки.
Ты столько слил им. Ладно, что уж тут...
Вот так и я. Варёную джинсу,
ликёры и трёхдверные восьмёрки
несу по жизни в памяти, несу.
И эти захламлённые задворки
то наказаньем кажутся, то нет –
как будто бы они родили свет
в конце туннеля. И (прости мне, грубо)
пусть позади всё так же дышит мгла,
я выбралась, я выжила, смогла,
и хрен им в зубы.
Хотелось бы забыть те времена,
на самом деле.
У каждого из нас своя война,
свои фантомы и своё похмелье.
И так чертовски тошно быть людьми
с бэкграундом весёлых девяностых.
Но мы их пережили, чёрт возьми.
А память – просто
всё тянется и тянется, как нить.
Сижу, в клубок мотаю, а накой мне?
Конечно, позабыть нельзя хранить,
и всё такое...

Поворот

Стою и жду. Вот-вот из-за угла
появится – та-дам! – твоя машина,
и ты, пузатый, лысый и в очках,
меня в охапку схватишь, увезёшь…

А помню, я красавицей была,
пока ты где-то стройным был мужчиной.
И жили ж как-то, оба дурачка,
и было солнце, были снег и дождь.

А вот теперь, какие мы ни есть,
пародии на давешние фото,
любовный, прямо скажем, секонд-хенд
с танцпола тех, кому за пятьдесят,

и всё же угораздило, бог весть,
с какого-растакого поворота,
прижить не ишиас на старость лет,
а эту нежность. Я, как на сносях,

ходила с ней полвека по судьбе,
нелепая, бессмысленная клуша...
Вези меня куда-нибудь и слушай,
как я всю жизнь скучала по тебе.

Обходчик

Звучали поезда, выстрачивая ночи
волшебной чепухой про дальние края.
А утром приходил старательный обходчик,
который не видал ни Соч, ни Алтая.

Он стукал там и тут обыденно, дотошно.
Отсвечивал жилет, зудели провода.
А он себе ходил по узенькой дорожке
вдоль рельсов и бомжей всю жизнь туда-сюда.

Не зная никаких таких законов кармы,
хоть мелкий человек, он всё ж не подло жил.
И ни один Толстой из нынешних бездарных
на рельсы никого ему не подложил.

Улыбка

– Снимай!
Она снимала без проблем
то Карлов мост, то трусики и лифчик,
то просто боль. В сплетенье тел и тем
она была Джоконда, он – Да Винчи.

Она дышала жадно, тяжело,
послушно опускаясь на колени.
Её улыбка мучила его:
в её улыбке не было сомнений.

А впрочем, думал он, люби, ну что ж!..
Так и не понял, что, по сути дела,
не он был фантастически хорош –
она любить иначе не умела.

Пригляди за ней

Белый коридор, белые кровати.
Буду на тебя, Боже, уповати.
Только у Тебя в той графе прочерк,
у Тебя, Господь, не было дочек.

Я расскажу, Господи, а Ты слушай.
В целом мире нет девочки моей лучше.
Ты же видел, Господи, небо на дне реки
и по краю поля звёздочки-васильки?
Летом, в июле, вспоминай, Господи, ну же!..
Вот у дочки моей глаза и синей, и глубже.

Ты за мной не смотри, Господи, время своё не трать.
У неё у окошка в больнице стоит кровать.
Ты бы, как доктор уйдёт, на край присел,
Отче наш, сущий на небесех.
И она у меня одна, и Ты один.
Пригляди за ней, Господи, пригляди...

Старушки, псы и прочее

Я научилась жить не торопясь,
вплетаться в эту медленную вязь
знакомых просек

и, если мне навстречу семенят,
здороваться, как раньше в деревнях,
поскольку все ж выгуливаем мосек.

Я научилась поболтать за жизнь –
про цены и погоду, метражи,
соседку-выпивоху,

пенять на запоздавшее тепло,
поддакивать про было и прошло
и даже охать.

Есть в этом некий старосветский кайф.
По сути, начинаешь привыкать
к себе, такой же суетной, невечной,

с которой расставаться жаль, а всё ж
и после будут солнце, снег и дождь,
старушки, псы и прочее, конечно.