Василий Нацентов. И даже лес сходит с ума

Чем это интересно

Василий Нацентов по образованию ландшафтовед, и это тот случай, когда поэзия заставляет об этом вспомнить. Когда-то русская поэзия осваивала пейзаж для того, чтобы глубже раскрывать определенные – медитативные – состояния человека, а потому перед нами постоянно оказывался пейзаж одушевленный, очеловеченный, по которому мы понимали, что речь здесь не совсем о пейзаже. Нацентов же делает что-то сродни обратному переводу с человеческого на пейзажный. Он прямо пишет, что изучает язык ландшафта «как иностранный», но в итоге получается такой иностранный, который обязательно присутствует в осмыслении буквально всего – даже войны. В этой необычной для русской поэзии последовательности ощущается и некое начало исследователя не только языка пейзажа, но и субъекта, изучающего его как иностранный. Эта сюжетика дает Василию Нацентову свой ракурс, свою линзу, преображающую реальность довольно оригинальным образом. 

Справка об авторе

Василий Павлович Нацентов родился в 1998 году в Каменной Степи Воронежской области, в поселке научно-исследовательского института. По образованию ландшафтовед. Стихи, проза и критика публиковались в журналах «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Юность», «Иностранная литература», «Наш современник», «Урал», «Эмигрантская лира», «Интерпоэзия». Лауреат премий «Звездный билет» (2018), «Лицей» (2024), Волошинского фестиваля (2025). Редактор отдела поэзии журнала «Юность». Член Союза российских писателей. Секретарь Союза писателей Москвы. Автор поэтических книг «Лето мотылька» (Воронеж, 2019), «Хорольская балка» (М., 2025). Живет в Воронеже.


***

Читаю, словно текст на иностранном,
простых не помня слов, но понимая
и ритм, и смысл. Вот ласточка немая
вгрызается в гранит небесный, в твердь,
готова ко всему, но умереть 
нельзя. И ритм выскальзывает, 
и все неясности колючками торчат.
И смысл высказывает 
нелепость всю. Значения молчат. 
Ландшафт! Конструкция твоя — 
конклав остатков сухих, как стрекоза, 
приколотая к лацкану, а я —
нос, уши, губы и глаза 
                                   земли,
дождь, солнце, ветер, листья 
                                                и… 

***

спи это работает пво
ночь давно принимает за своего
этот звук разрывающий небо в клочья 
собрать его не хватит никаких рук
и так каждой ночью
спи это война
к ней привыкла страна
кто за и против и кто до сих пор воздерживался
все привыкли 
и даже я когда читаю новости думаю 
разве что про убитых и раненых 
остальное уже не трогает давно не волнует
спи это осень 
наш другой город
это лес оголяется холодам навстречу
стоит почти прозрачный голый 
завтра пойду к нему и не замечу
эй где ты 
спи это взрослая жизнь родина 
кончилось лето
будущее наступило на ногу или как время года
что я могу
время
судьба
природа


***

Нагретая за день солома, 
а сумерки сырые, холодные. 
Железные силуэты стрекоз, бесстрастные, как военные вертолеты.
И только перепёлка — 
                ручьём в горах, 
                             солнечной бабочкой на поляне
меня понимает.
Вернее, мне хочется, чтобы она меня понимала.
Но это глупо, этого не бывает.
Один я остаётся ждать взаимности,
а другой бежит, куда и глаза не глядели.
Лягушки прыгают в чёрную воду, как располневшие спортсменки,
а спелые жёлуди, точёные, входят щучкой —
это их единственная возможность заявить о себе. 


***

Редкие не опавшие листья щурятся, не замечая.
Куст стоит под зонтом, дрожит под увеличительным стеклом капли.
Туман на опушке вокруг березы
парит под тяжестью снега,
укрывает, как платок голову,
плывёт случайной фигурой 
под снегириный свист и карканье ворона. 
Вот вся моя нежность,
все драгоценности лещины и бересклета,
глухой звон капель, брачная торжественность елей —
всё отдаю,
а тебе ничего не нужно.


***

И даже лес сходит с ума, 
а я так привык, что трава права,
да ещё аполлоновки быстротой своей
развевают тёмную тяжесть дней,
но и они всё о том же, так же
говорят-говорят — ничего не скажут,
милые парикмахерши. 
А земля гола,
необъятна и так мала.
Под первым снегом
                    наземный вейник,
                               луговик дернистый, 
                                                     овёс пустой,
имена овсяниц не разобрать —
луговая, кажется —
снег, постой!
и земля дрожит как вода
не оставляет почти следа́
бесшумно рушится как последний рубеж 
и только свет — от белых стоит одежд
от великой скорби 
глуше выше
urbi et orbi
никто не слышит


***

Объявления, извещения, баннеры и листовки 
«Время служить!» 
                  «Время служить!»
Время, хочется зачеркнуть первые три буквы в глаголе!
Три года жизни. 
                      Тридцать три.
Я плохо учился в школе.
На уроках облетали клёны, шёл снег, крошился времени мел —
будущего не было видно, а сочинять я ещё не умел.
И вот я здесь, в будущем, сочинитель,
зачёркиваю чужие буквы,
оглядываюсь —
                  как на солнце —
блики, отражаясь от воды, заигрывают с липой,
щекочут листья — 
и мне тоже глазам щекотно.
Время жить. Единственное. Жить. Время.
Осеннее солнце и осенние листья заботятся друг о друге,
и я тоже живу вместе с ними, я существую,
двоечник и молчаливый свидетель.


День рождения Сезанна
набросок к впечатлению

Вариантами яблок на даче, на рынке,
в вазе хрустальной игра, преломление,
цве́та всё та же растерянность —
глаз, ты бываешь намётан!
Мы долго стояли нетронуты, как нелюбимы,
ожидая, как выстрела, ветра —
безлиственны были и, кажется, неинтересны, —
как цветы подоконника мы наклонялись друг к другу,
и нюхали щёки и шеи, 
и запомнить никак не могли, 
и мечтали расстаться. 


***

А за Мичуринском уже желтело,
но ласточки носились, солнце жгло,
и пляжи были пёстрые, 
и плеск воды и крики
я словно слышал в поезде, летящем
из лета в осень.
Я сочинял подробности сюжета,
таинственные прозвища любимых
и цены на арбузы и на дыни, на белое вино полусухое —
остались дни, которые по пальцам пересчитать, для белого вина, 
а там уж осень. 
Но средиземноморский, как парус, ветер 
раздувал равнину — 
сторожевых дубов гудели жилы
и были вены рек напряжены. 
Вперёд, в античность!
Туда, где все мы живы и наконец-то воображены. 


***

На осеннем фонтане играй свою песенку, флейта,
исчезай, показавшись, и снова
начинай всё сначала,
последняя гостья, твой голос,
словно солнечный луч, вертикален.
Я замёрз в этот час, в этот день,
в этот город я снова.
Время шло? Время замерло. 
Плавились листья на московских огнях, на углях 
нашей новой разлуки.
Сколько женщин, мой друг, столько сна. 
Листопада не будет,
всё укроется так, безотчетно.
Только в сумерках — как бы в зелёное время —
всегда предпоследняя нежность.