Дмитрий Веневитинов: обманут небом и мечтою

Послание к Рожалину

Я молод, друг мой, в цвете лет,
Но я изведал жизни море,
И для меня уж тайны нет
Ни в пылкой радости, ни в горе.
Я долго тешился мечтой,
Звездам небесным слепо верил
И океан безбрежный мерил
Своею утлою ладьей.
С надменной радостью, бывало,
Глядел я, как мой смелый челн
Печатал след свой в бездне волн.
Меня пучина не пугала:
«Чего страшиться? — думал я.-
Бывало ль зеркало так ясно,
Как зыбь морей?» Так думал я
И гордо плыл, забыв края.
И что ж скрывалось под волною?
О камень грянул я ладьею,
И вдребезги моя ладья!
Обманут небом и мечтою,
Я проклял жребий и мечты…
Но издали манил мне ты,
Как брег призывный улыбался,
Тебя с восторгом я обнял,
Поверил снова наслажденьям
И с хладной жизнью сочетал
Души горячей сновиденья.

1825

Чем это интересно

Лидия Гинзбург в книге «О лирике» точно противопоставила романтизм и реализм.

Романтизм интересует «личность, действующая по законам своей метафизической природы, тогда как предметом реализма станет человек, детерминированный и подвластный общим закономерностям».

Абсолютный детерминизм, отменяющий для человека и свободу, и ответственность, очевидно, так же фантастичен, как и абсолютный личный произвол, поэтому, как пишет Гинзбург, «романтическая личность, при всем ее индивидуализме, мыслилась непременно обогащенной внеличными ценностями», которые составляли «некую высшую, идеальную сферу», противопоставленную наличной действительности. Это и есть романтическое двоемирие.

Гинзбург писала: «Для разных романтизмов существовали разные области высокого. У немецких романтиков это область сверхчувственного, бесконечности, абсолюта. Для байронизма это стихия мощного человеческого духа, метафизическая категория свободы… Для левого французского романтизма, связанного с утопическим социализмом, существует идеальная сфера христианско-социальной справедливости, религиозно окрашенного гуманизма и утопической гармонии».

Так или иначе, над романтиком властвует мечта. Гинзбург упоминала и о декабристском романтизме. Нетрудно догадаться, что любой революционер всегда романтик, вне зависимости от того, о какой революции идёт речь. Но даже с «абсолютом» не всё так просто, как может показаться на первый взгляд. Хорошо, если в качестве «абсолюта» выступает христианский Бог, вера в которого предполагает терпение, смирение и прочие добродетели (молитва Христа в пустыне: «впрочем не как Я хочу, но как Ты» (Мф. 26:39)).

Веневитинова (1805-1827) подозревали в контактах с декабристами, при въезде в Петербург его арестовали и посадили на несколько дней на гауптвахту. «Разнузданным» страстям в духе Байрона юноша не предавался, более того, был безнадёжно влюблён в блистательную Зинаиду Волконскую, а вот идеалистическим учением Шеллинга увлекся.

Поздний Шеллинг придёт к религиозным взглядам, но прежде, помимо всего прочего, разработает концепцию творческого гения. Гинзбург отмечала: «поэт Веневитинова возникает… из шеллингианского понимания поэзии как высшей формы познания и примирения противоположностей, гения — как высшей творящей силы». Красивая мечта – человеческий гений, в творческом порыве примиряющий противоположности, если вдуматься, становящийся выше добра и зла.

Веневитинов был русским дворянином, хорошо образованным, знавшим несколько языков, в том числе древнегреческий и латынь, увлекался живописью и музыкой, был членом кружка любомудров, где занимались немецкой классической философией.

Немногочисленные стихи, оставшиеся после него, скорее похожи на отвлечённые рассуждения о гении, чем на творения оного, и представляют собой «теоретически интересный образец неувязки между новыми поэтическими замыслами и инерцией стиля» (Л. Гинзбург).

Позже, уже в Серебряном веке, гению в рамках творчества станет тесно, ему потребуется жизнетворчество, в частности, Вяч. Иванов в статье «Заветы символизма» сформулирует, что искусство «в конечном счете, не иконотворчество, а жизнетворчество». Мечта примет несколько иной размах.

Мечтам самого Дмитрия Веневитинова не дано было осуществиться: трагически погибнув на двадцать втором году жизни, юноша не успел познать ни разделённой любви, ни великих творческих свершений, ни послужить на благо Отечества, ибо в Петербург он ехал ещё и для того, чтобы занять там должность в Канцелярии Коллегии иностранных дел.

Тем не менее, Веневитинову удалось стать романтическим лирическим героем, о том, как это произошло, Гинзбург написала следующее: «Но этот лирический герой возник главным образом посмертно — усилиями друзей и единомышленников поэта. Читатели знакомились с творчеством Веневитинова по сборнику 1829 года. В статье, предпосланной сборнику, друзья его создали образ прекрасного и вдохновенного юноши, погибшего на двадцать втором году жизни; это и образ нового романтического поэта».