Архитектура «Осени» Николая Заболоцкого

Справка об авторе

Александр Александрович Шене́ц (1978) — родился в городе Балашиха Московской области. Окончил факультет ВМиК МГУ им. Ломоносова и Высшую школу бизнеса МГУ (Мастер делового администрирования), кандидат философских наук. Обучался на курсах прозы и поэзии в Creative Writing School. Подборка стихотворений опубликована в литературном интернет-журнале «Легенда». Живет в Москве и в Лимасоле (Кипр).

Подробнее о конкурсе «Пристальное прочтение поэзии 2025» можно узнать на специальной странице.

 

Было бы преувеличением утверждать, будто всякий раз, когда Н. А. Заболоцкий в своем творчестве обращается к теме осени, непременно зайдет речь и об архитектуре. Однако известно, что «правила для больших сооружений» и «строение картин природы» глубоко интересовали поэта[i], а значит, пересечения были неизбежны. Мы находим их как в период «Столбцов» (взять хотя бы гротескное кубофутуристическое изображение в стихотворении «Начало осени» 1928 года: «Как сон житейских геометрий, / В необычайно крепком ветре / Над ним домов бряцали оси, / И в центре О мерцала осень. / И к ней касаясь хордой, что ли, / Качался клен, крича от боли»), так и в самые поздние годы (например, «Сырая хижина дождя» в «Осенних пейзажах» 1955 года или «Но взгляни: сквозь отверстие облака, / Как сквозь арку из каменных плит...» в «Сентябре» 1957 года).

В 1930-е годы Заболоцкий, может быть, наиболее активно работает над вопросами мироустройства, над описанием отдельных его элементов и их взаимосвязи. Далеко не все удается. В 1933 году Николай Алексеевич заканчивает поэму «Облака», о которой Д. И. Хармс скажет в письме К. В. Пугачевой: «Он (Заболоцкий. — А. Ш.) давно увлекается архитектурой и вот написал поэму, где много высказал замечательных мыслей об архитектуре и человеческой жизни. Я знаю, что этим будут восторгаться много людей. Но я так же знаю, что эта поэма плоха»[ii]. К сожалению, поэма не сохранилась и остается только гадать, так ли уж она была плоха на самом деле[iii].

В стихотворении «Осень» («В овчинной мантии, в короне из собаки…»), датированном 1932 годом, можно обнаружить следующие строки:

Моя изба стоит как дура,

и рушится ее старинная архитектура,

и печки дедовский портал…

…

и ломят гусеницы нужников контрфорсы…[iv]

При этом изба выступает здесь в качестве аллегории дремучего миропорядка, старого уклада жизни мужика, которому противопоставляется «колхозный новый дом». Этот текст важен для понимания творческого метода Николая Алексеевича, и мы еще вернемся к нему позже, но, по всей видимости, автор не считал стихотворение удачным — оно не вошло в основное собрание сочинений, составленное самим Заболоцким.

Вместе с тем в том же 1932 году, помимо создания первых вариантов такого шедевра, как «Лодейников»[v], написано великолепное стихотворение «Осень» («Когда минует день и освещение…»). Оно будет впервые опубликовано в газете «Известия» в 1934 году под названием «Осенние приметы»[vi]. Именно об этом стихотворении хотелось бы поговорить подробнее, приведем его текст полностью в финальной редакции[vii]:

ОСЕНЬ

 

Когда минует день и освещение

Природа выбирает не сама,

Осенних рощ большие помещения

Стоят на воздухе, как чистые дома.

В них ястребы живут, вороны в них ночуют,

И облака вверху, как призраки, кочуют.

 

Осенних листьев ссохлось вещество

И землю всю устлало. В отдалении

На четырех ногах большое существо

Идет, мыча, в туманное селение.

Бык, бык! Ужели больше ты не царь?

Кленовый лист напоминает нам янтарь.

 

Дух Осени, дай силу мне владеть пером!

В строенье воздуха — присутствие алмаза.

Бык скрылся за углом,

И солнечная масса

Туманным шаром над землей висит,

И край земли, мерцая, кровенит.

 

Вращая круглым глазом из-под век,

Летит внизу большая птица.

В ее движенье чувствуется человек.

По крайней мере, он таится

В своем зародыше меж двух широких крыл.

Жук домик между листьев приоткрыл.

 

Архитектура Осени. Расположенье в ней

Воздушного пространства, рощи, речки,

Расположение животных и людей,

Когда летят по воздуху колечки

И завитушки листьев, и особый свет, —

Вот то, что выберем среди других примет.

 

Жук домик между листьев приоткрыл

И, рожки выставив, выглядывает,

Жук разных корешков себе нарыл

И в кучку складывает,

Потом трубит в свой маленький рожок

И вновь скрывается, как маленький божок.

 

Но вот приходит ветер. Все, что было чистым,

Пространственным, светящимся, сухим, —

Все стало серым, неприятным, мглистым,

Неразличимым. Ветер гонит дым,

Вращает воздух, листья валит ворохом

И верх земли взрывает порохом.

 

И вся природа начинает леденеть.

Лист клена, словно медь,

Звенит, ударившись о маленький сучок.

И мы должны понять, что это есть значок,

Который посылает нам природа,

Вступившая в другое время года.

 

Как видим, Заболоцкий прямо заявляет о своем желании разобраться в устройстве осени. Результат не гарантирован: призыв «Дух Осени, дай силу мне владеть пером!» — это слова не всезнайки, а человека готового стать проводником высших сил. Он пристально и изумленно, с первобытным любопытством разглядывает природу, изучает ее составляющие, механику процессов, описывает приметы и знаки. Почему же этот порыв не превращается в вялое перечисление, в пыльный безжизненный каталог? Конечно, автор, снимая «с вещей и явлений пленку повседневности», находит «живые необыденные сочетания слов»[viii]. Один из самых ярких примеров остранения — вычленение таких компонентов осени, как «воздушное пространство» и некий «особый свет», постановка их в один ряд с рощей, речкой, людьми и т. д., тем самым в какой-то мере наделяя не свойственной им замкнутостью, а главное, утверждение, что определенное взаимное расположение указанных элементов само по себе является приметой данного времени года. Но этого недостаточно. Что же еще не дает заскучать нам на протяжении восьми шестистиший? Попробуем прояснить.

Прежде всего, обратим внимание на размер и рифмовку. Стихотворение написано вольным ямбом, число стоп варьируется широко: от двух («И в кучку складывает», где укороченность строки отчасти компенсирована гипердактилической рифмой) до семи («Архитектура Осени. Расположенье в ней»). При этом не случайно самая длинная строка произведения, содержащая фундаментальные слова, оказывается настолько точно посередине текста, насколько возможно — в начале пятой строфы, то есть задает ось симметрии всего «здания». Разнообразие, связанное с разностопностью, усиливается нерегулярной расстановкой внутри стихотворения мужских и женских рифм с вкраплениями дактилических и одной гипердактилической. Все это придает поэтической речи естественность. Другие характерные черты рифменного рисунка таковы:

·       первые семь строф имеют одинаковую рифмовку ababcc, которая в последней, восьмой строфе сменяется на aabbcc;

·       первые четыре стиха любой строфы, кроме последней, имеют одну и только одну мужскую рифму (дополненную женской, дактилической или гипердактилической), а последняя строфа в первых четырех стихах содержит только мужские рифмы;

·       последние два стиха первого и последнего шестистиший имеют женскую рифму, в то время как все «внутренние» строфы, кроме предпоследней, оканчиваются мужской рифмой (предпоследняя строфа оканчивается дактилической).

Такая упорядоченность рифм усиливает финал стихотворения и поддерживает симметрию. Кроме того, расположение двух других дактилических рифм в первой и второй строфах, а также гипердактилической рифмы в шестой, тоже не выглядит случайным и подчеркивает композиционные особенности, о которых пойдет речь ниже.

Текст произведения с небольшой долей условности можно разбить на пять частей. Первая часть состоит из первых трех строф и представляет собой экспозицию, в которой все достаточно статично: дома рощ стоят, живущие в них птицы поступают так по обыкновению, опавшие листья лежат на земле, а солнечная масса висит почти неподвижно, мало-помалу заходя за горизонт. Облака кочуют, но это тоже суть декорация. Бык ме-е-едленно идет из второй строфы в третью, где скрывается за углом. Вроде бы ничего особенного не происходит, однако уже здесь возбуждается наше любопытство: кто выбирает освещение, если не природа, и отчего бык уже не царь?

Во второй части — это четвертая и пятая строфы — нарастает количество и скорость движения, уплотняются смыслы. Большая птица летит и именно в ее движении чувствуется человек, летят по воздуху колечки и завитушки листьев, жук приоткрывает домик. Подробная инвентаризация примет осени в пятой строфе, пусть и оживленная полетом листьев, слабо двигает сюжет, но остранение и запаковка длинного списка в одну строфу при минимальном использовании прилагательных и одновременно высокой концентрации существительных, делает этот отрывок насыщенным и динамичным. Интересно, что в «Осени» Заболоцкий избегает прямого упоминания запахов (в отличие от звуков, например): слова «ветер гонит дым» в седьмой строфе вряд ли можно считать таковым, они относятся скорее к зрительному ряду[ix].

Вторая часть, конечно, важна еще и тем, что в ней развивается вопрос о месте человека — не только в составе осени, но и относительно природы в целом. Для Заболоцкого это одно из магистральных направлений мировоззренческого поиска. Так, в «Змеях» 1929 года Николай Алексеевич уподобляет природу тюрьме: «И природа, вмиг наскучив, / Как тюрьма стоит над ним». В другой, уже упоминавшейся, «Осени» («В овчинной мантии, в короне из собаки…») 1932 года он вторит: «Нелегкая задача — / разбить синонимы: природа и тюрьма». Но взгляды Заболоцкого эволюционируют. Если в первоначальном варианте «Лодейникова» (1932) герой лежит «в природе словно в кадке»[x], то в финальном варианте 1947 года, строка с кадкой заменяется строкой «Но мысль его, увы, играла в прятки», более того, в четвертой главке человек характеризуется как «дирижер», «мудрый исполин» и «великий чародей».

В анализируемом стихотворении роль человека не так очевидна. С одной стороны, он властвует над природой, ведь бык не царь потому, что человек запирает его на скотном дворе, да и освещение человек выбирает сам, зажигая фонари и лампы. Одновременно, по признаку «туманности» человек, живущий в «туманном селении», сближается с солнцем — «туманным шаром». С другой стороны, он подчиняется природе, поскольку от времени года зависит расположение людей в пространстве. Он учится у нее: идея самолета изначально заложена в птице. А может быть, информация о самом человеке тоже содержится в ней, так как каждая клетка мироздания несет знание о строении целого[xi]. И недаром птица (или все-таки самолет, в кабине которого сидит пилот?) летит внизу — под солнцем. Кстати, концепция «зародыша» близка к окончательной, или по крайней мере программной, позиции Заболоцкого, изложенной в 1947 году в стихотворении «Я не ищу гармонии в природе»:

Так, засыпая на своей кровати,

Безумная, но любящая мать

Таит в себе высокий мир дитяти,

Чтоб вместе с сыном солнце увидать.

Однако в «Осени» о безумстве матери-природы пока не сообщается.

Третья часть, шестая строфа, — это интермедия. Умилительная сценка с трубящим в рожок жуком снижает пафос повествования, позволяет отвлечься и отдохнуть. Но это затишье неспроста: маленький божок обладает недюжинными способностями. Вспомним примеры из других произведений Заболоцкого. Во второй главке «Лодейникова» жук дважды побуждает главного героя к действию: сначала заставляет его погрузиться в мир борьбы растений за выживание («… Жук летел. / Лодейников открыл лицо и поглядел / В траву…»)[xii], а затем — вынырнуть оттуда («И в этот миг жук в дудку задудил. / Лодейников очнулся…»). В «Прощании с друзьями» (1952) жук — ни много ни мало, привратник загробного мира («Там с маленьким фонариком в руке / Жук-человек приветствует знакомых»). В стихотворении «Все, что было в душе» (1936) маленький сторож, кузнечик, пробуждает природу: «И кузнечик трубу свою поднял, и природа внезапно проснулась».

Поэзия Заболоцкого сродни природе: идеи, образы, сгустки смыслов в ней — это живые организмы. Они рождаются, перебираются из текста в текст, претерпевая метаморфозы, развиваясь или хирея, вступают в союзы или конфликтуют — словом, живут. В такой среде многочисленные родственные связи вполне естественны. А иногда целые сообщества гибнут в конкурентной борьбе. Случаются и перебежчики.

Вспомним снова стихотворение «В овчинной мантии, в короне из собаки…»). Перечитав его внимательно, мы увидим, что отрывок:

И много желтых завитушек

летает в воздухе. И осень входит к нам,

рубаху дерева ломая пополам.

 

О, слушай, слушай хлопанье рубах!

Ведь в каждом дереве сидит могучий Бах

и в каждом камне Ганнибал таится…

почти дословно воспроизведен в четвертой главке «Лодейникова»[xiii]. «Лодейников» выжил, а вот судьба «донора» оказалась незавидной. К слову сказать, и само это стихотворение 1932 года, позаимствовало кое-какие идеи из других текстов. Сравним следующие строки из «В овчинной мантии, в короне из собаки…»:

И туловище мужика

вдруг принимает очертания жука,

скатавшего последний шарик мысли…

с отрывком из «Школы жуков» (1931):

Жуки с неподвижными крыльями,

Зародыши славных Сократов,

Катают хлебные шарики,

Чтобы сделаться умными.

 

Но вернемся к композиции «Осени». Жук протрубил в рожок, и в четвертой части, предпоследней строфе стихотворения, поднимается ветер. Пространство схлопывается, краски меркнут, уходит особый свет. Порывы ветра вздымают кучи листьев в воздух. Контраст достигается не только вследствие перехода от паузы к взрыву, но и за счет противопоставления комичного маленького божка стихии.

Наконец, в восьмой строфе наступает развязка: после взрыва природа леденеет, плотность событийного ряда падает почти до нуля.

Итак, опираясь на сказанное выше, можно изобразить структуру стихотворения следующим образом:

3 строфы — экспозиция — статика, медленное движение;

2 строфы — развитие — ускорение, полет, уплотнение смыслов;

1 строфа — интермедия — отдых, пауза перед взрывом;

1 строфа — кульминация — взрыв, «смена декораций»;

1 строфа — финал, развязка — заледенение.

Становится понятно, что динамика происходящего в «Осени» задается и смысловым наполнением, и постепенным сокращением числа строф, отведенных на соответствующие части произведения (3-2-1-1-1). Кажется, Заболоцкому удалось построить идеальную композицию.

Вот только что за значок посылает нам природа?.. Постойте, а ведь в первой редакции «Осени» в «Известиях» последняя строка звучит так: «чтоб перейти в другое время года». Но мы же с самого начала стихотворения уже находимся в осени: опавшие осенние листья уже устлали всю землю. И лист клена, янтарный во второй строфе, в последней заледенел и звенит, как медь. Вот и в стихотворении «Начало зимы» (1935) есть эти приметы: металл и заледенение («Я вышел в поле. Острый, как металл, / Мне зимний воздух сердце спеленал»; «Заковывая холодом природу, / Зима идет и руки тянет в воду»). Выходит, природа, на самом деле, вступает в зиму? А бык не царь еще и потому, что не гулять ему на пастбище до самой весны?

И жук, похоже, трубит окончание осени.

---

[i] Липавский Л. Исследование ужаса. — Москва : АСТ, 2024. — С. 182.

[ii] Хармс Д. Неизданный Хармс. Полное собрание сочинений. Трактаты и статьи. Письма. Дополнения: не вошедшее в т. 1 – 3 / Сост., примеч. В. Н. Сажина. — Санкт-Петербург : Гуманитарное Агентство «Академический Проект», 2001. — С. 80–81.

[iii] См. подробнее об этом: Заболоцкий Н. Н. Жизнь Николая Заболоцкого. — Москва : Агентство ФТМ / RUGRAM, 2021. — С. 248–252.

[iv] Заболоцкий Н. А. Собрание сочинений: В 3-х т. — Москва : Художественная литература, 1983. — Т. 1. Столбцы и поэмы 1926–1933; Стихотворения 1932–1958; Стихотворения разных лет; Проза. Предисловие Н. Степанова; Примеч. Е. Заболоцкой, Л. Шубина. — С. 406–409.

[v] См. примечание о «Лодейникове» там же. — С. 617.

[vi] Заболоцкий Н. Осенние приметы. // Известия. — 1934, 18 ноября, № 269. — С. 5.

[vii] Заболоцкий Н. А. Собрание сочинений: В 3-х т. — Москва : Художественная литература, 1983. — Т. 1. Столбцы и поэмы 1926–1933; Стихотворения 1932–1958; Стихотворения разных лет; Проза. Предисловие Н. Степанова; Примеч. Е. Заболоцкой, Л. Шубина. — С. 162–163.

[viii] См. статьи «Мысль — Образ — Музыка» и «Почему я не пессимист» там же. — С. 590–593.

[ix] Использование Н. А. Заболоцким в своем творчестве описаний запахов (частотность, которая представляется достаточно низкой, и способы) — отдельная тема для исследования. Например, в столбце «Пекарня» господствуют изображение и звук. Только в конце стихотворения появляется кот, который «зловонным хвостиком верти́т» и оставляет после себя «болотце». Это резко контрастирует с неупомянутым в тексте запахом хлеба, происходит обман ожидания.

[x] Заболоцкий Н. А. Вешних дней лаборатория: Стихотворения и поэма / Сост., вступ. ст., прим. Н. Н. Заболоцкого. — Москва: Молодая гвардия, 1987. — С. 80.

[xi] См. подробнее об этом: Заболоцкий Н. Н. Жизнь Николая Заболоцкого. — Москва : Агентство ФТМ / RUGRAM, 2021. — С. 291–292.

[xii] И. О. Шайтанов возводит «родословную» жука к произведению Томаса Грея «Элегия, написанная на сельском кладбище» (1751) и ее переводу, выполненному В. Жуковским. Подробнее см.: Шайтанов И. О. «Лодейников»: ассоциативный план сюжета. // Вопросы литературы. — 2003, №6. — C. 168–181.

[xiii] Сравним:

Покрыта ворохом блестящих завитушек,

И небо хмурится, и мчится ветер к нам,

Рубаху дерева сгибая пополам.

 

О, слушай, слушай хлопанье рубах!

Ведь в каждом дереве сидит могучий Бах,

И в каждом камне Ганнибал таится...