Из Рима в сон и обратно – о стихотворении Евгения Кремчукова

MMIII-XI-XVI

Sluchilos’ tak chto vecher moj utratil

v rastvore plameni prozrachnogo obil’nom

privychnoj rechi svjaz’ i naznachen’e

starik derzhavin v vethom statskom plat’e

stav v izgolov’e pristal’no risuet

vdol’ vek moih morschin tatuirovki

ladoni voskovyje kalligrafa

stilom stal’nym legko kasajas’ kozhi

kak motyl’ki predsmertnyje tantsujut

esche stojat v prihozhej ch’i-to sl’ozy

esche zerkal i epolet kruzhen’e

(ne ody li hodynskoj upoen’e

ne jamba li shampanskija fuzhery?)

a vozduha mne vozduha listy

pusty kum tatsent klament

vot i ty

o smert’ s ochami mjagkimi latuni

kak frost i gulok ad tvoej latyni

kak trudny otverdevchie cherty

nebytija nedvizhimosti ili

glubokih rez nebogoj nemoty

moj bes hmel'noj ne stoj ty za spinoj

ostav' menja ne govori so mnoj

pust' mne pokoj do utra voskresen'ja

gde budet obret'onnaja ruka

vpot'mah budil'nika sproson'ja probuzhden'ja

iskat' sebe sherohovatyj golos

po propisjam chuzhogo jazyka

Евгений Кремчуков, MMIII-XI-XVI // Евгений Кремчуков. Облако всех. — М.: «Воймега»; Ростов-на-Дону: «Prosodia», 2023. — 84 с. – (серия «Действующие лица»)

Римский частокол в заглавии – MMIII-XI-XVI – выглядит как след ускользающего сознания, старающегося если не уцепиться, то процарапать на этой стороне бытия, зафиксировать увиденное и узнанное перед полным забытьем или распадом. Нечто вроде «Мартобря 86 числа. Между днем и ночью». То есть вечером, а точнее вечером 16 ноября 2003 года, о котором Евгений Кремчуков заводит речь. Речь затрудненную и словно бы чужую – тут кстати пришелся для записи русскоязычного стиха латинский алфавит. И это еще один эксперимент автора не просто по замедлению восприятия, свойственного его просодии, но передаче на письме состояния психологического, физиологического и метафизического – выпадающее в первую очередь за счет столь нарочито формального приема из состава книги «Облако всех» стихотворение как раз о выпадении поэта из реальности.

Проводником по кругам этой дремы становится Державин – автор первого описания сна в русской поэзии («Соловей во сне»). И более того, сновидец, которому именно v rastvore plameni prozrachnogo obil’nom – при горящей лампе пригрезилась концовка самой известной его оды «Бог». И в целом все первые 14 строк стихотворения Кремчукова написаны с оглядкой на творчество и автобиографию Гавриила Романовича. Причем написаны все эти строки белым пятистопным ямбом и в элегическом настрое – столь излюбленными и новаторскими для Державина. Тут и ladoni voskovyje kalligrafa – «занятия каллиграфией пристрастили Державина к рисованию пером», и v prihozhej ch’i-to sl’ozy – «Державин, узнав, что его покровитель Иван Иванович Шувалов собирается ехать за границу, подал ему письмо с просьбой взять его с собой в прихожей. Шувалов <...> велел Державину прийти за ответом. Однако будущий поэт больше не явился, так как тетя запретила ему посещать Шувалова». А также ody hodynskoj upoen’e – из комментария Якоба Грота к державинскому «Водопаду» известно, что «После первой турецкой войны великие оказываны были фельдмаршалу Румянцеву почести и деланы торжества на Ходынке и в прочих местах», jamba shampanskija fuzhery как отсылка к «Шампанским вафли запиваю» из «Фелицы» и vozduha mne vozduha listy как «Пойдем сегодня благовонный / Мы черпать воздух, другой мой, в сад» из послания «Другу».

А далее, на 15-й строке происходит то, что Виктор Виноградов назвал «схождением автора в изображаемый им мир», с той лишь разницей, что лирический герой Кремчукова, крепче засыпая, все глубже погружается в представляемый им мир Державина, главная тема которого – смерть. Разворот к «Memento mori» происходит буквально – на латыни: kum tatsen klamant, что в разговорном стиле передает бессмертную цитату Цицерона «Cum tacent, clamant», дословно известную как «Когда они молчат, они кричат» из обвинений Катилине.

И это молчание, подобное крику, оставляющее glubokih rez nebogoj nemoty, включает иной языковой регистр – здесь Кремчуков задействует новую грань креолизации своего текста, синонимично используя созвучие русскоязычного краткого прилагательного с англоязычным существительным «frost» (мороз, холод). В результате строка обогащается не только семантически, но и семиотически, за счет, к примеру, включения в смысловое поле уже всего второго 14-строчника стихотворения текстов Роберта Фроста – тут уже s ochami mjagkimi latuni предстает не просто Смерть, а смерть, у которой в глазницах популярные ныне латунные ретро-компасы с выбитой на крышках фростовской «Неизбранной дорогой» (The Road Not Taken). Да и собственно frost i gulok ad tvoej latyni отсылает к «Смерти работника» (The Death of the Hired Man) с зубрящим латинский Гарольдом. И это снижение – от возвышенной, условно, Фелицы к совсем уж прозаическому Фросту – в целом отражает авторскую интенцию: лирический герой не умирает, а банально засыпает do utra voskresen’ja, когда, спросонья, под budil’nik он начнет искать слова, в том числе для передачи накануне пережитого po propisjam chuzhogo jazyka.

Тут можно проследить, как весь образный строй стихотворения держится на цитатном ряде. Причем если первый образный ряд представляет собой прямые заимствования или отсылки так или иначе упомянутых поэтов, то природа второго основана на аллюзивном и более отдаленном соответствии расхожим строкам. Так, финальные propisi chuzhogo jazyka вызывают в памяти «Чужих певцов блуждающие сны» Мандельштама, и это не единственная здесь отсылка к его текстам (a vozduha mne vozduha listy заставляют вспомнить заключительные строки «Куда мне деться в этом январе?..», и молчаливый Державин stav v izgolov’e – это как «Гомер молчит, / И море черное, витийствуя, шумит…» и далее по тексту). Но сам starik derzhavin – это в первую очередь пушкинский «и в гроб сходя, благословил» из «Евгения Онегина», но starik derzhavin v vethom statskom plat’e – уже есенинское «в ветхом шушуне» из «Письма матери». И поверх всего этого незримой тенью – Державин, но Владимир, параллели с которым склонны видеть многие истолкователи творчества Кремчукова.

Так же и в строке frost i gulok ad tvoej latyni можно отыскать не только ранее приведенные коннотации с текстами американского классика, но и отсылку к шлягеру на стихи Виктора Пеленягрэ «Как упоительны в России вечера…» Сложнее с цитатой Цицерона, которая запускает цепь интертекстуальных совпадений, приводящую в том числе и к нечуждому для Кремчукова Александру Блоку и его вдохновленному эссе об упомянутом древнеримском революционере, где раскрывается больше психологический настрой самого поэта – и это важно в контексте разбираемого эксперимента.

Отдельно стоит сказать и о физиологичности описания: stilom stal’nym legko kasajas’ kozhi/kak motyl’ki predsmertnyje tantsujut – это метафорически точное описание и стадии полудремы, и фразы быстрого сна (REM-фаза), в которой возникают сновидения. Ну а сновидение отличается полилингвальностью, как учил Юрий Лотман, и его перевод на язык человеческого общения уменьшает неопределенность и увеличивает коммуникативность – путь, который вслед за сном затем проделало искусство. А в частном, данном случае – поэт, передающий латиницей свои ощущения русскоязычному читателю: из Рима в REM.

При этом 28-строчное стихотворение Кремчукова может быть прочитано как два 14-строчных сонета, первый из которых, «державинский», и написан, как уже отмечалось, но подчеркнем отдельно – белым пятистопным ямбом, характерным для многих стихов самого Державина (причем первая строфа – девятистрочная, как целый ряд державинских стихов), а второй – пятистопным ямбом с перекрестной рифмовкой, и «показательно» завершаемый катреном и терцетом. И в этом случае вполне логично, что тезой служат первые 14-строк, а вторые выступают уже антитезой, и через ажанбеман и volta между ними. Хотя подробный имманентный анализ не входит в планы данных заметок, уже замеченное говорит не только о герметичности формы и содержания стихотворения Кремчукова, но и о сознательном расшатывании классической формы. Тут он словно бы идет вслед за Иоганессом Р. Бехером, некогда закрепившим за сонетом статус основной формы поэзии, и которая «как никакая другая позволяет встретиться и проявиться» в ней «всем видам поэзии». Но при этом разрушает его пуристские установки на том основании, что, опять же, по Бехеру, конструкция сонета удается лишь в том случае, если «поэт научился чувствовать думая и думать чувствуя». И это у автора MMIII-XI-XVI вышло в высшей степени достойно. Причем вдохновение и примеры для этого он черпал, судя по всему, у предшественника с куда как большими консервативными представлениями, нежели у бывшего минкульта ГДР. И вместе с тем заимствованная державинская смелость позволяет Кремчукову виртуозно сыграть на разных уровнях языка.